Журнал исследований социальной политики

Заочный круглый стол "Социальная политика как поле социологических исследований и принятия решений: проблемы диалога исследователей, власти и граждан

2008-04-26T13:24:00.000-07:00

Заочный круглый стол "Социальная политика как поле социологических исследований и
принятия решений: проблемы диалога исследователей, власти и гражданского общества".

Центр социальной политики и гендерных исследований проводит обсуждение
на тему "Социальная политика как поле социологических исследований и
принятия решений: проблемы диалога исследователей, власти и гражданского общества".

Публикуем здесь вопросы для общего обсуждения

Просим вас присылать ваши мнения по адресу admin@socpolicy.ru до 20 мая.

Обсуждение в очном режиме продолжится в рамках соответствующего стрима на конференции СОПСО в июне 2008, о чем будет объявлено дополнительно. Результаты обсуждения, комментарии и отклики участников будут опубликованы в специальном выпуске Журнала исследований социальной политики и отдельным изданием

Вопросы к обсуждению

1. Как бы Вы охарактеризовали состояние социальной политики как отрасли исследований в современной России?
2. Отличаются ли отечественные исследования в этой области какой-то спецификой в международном контексте?
3. Как, по вашему мнению, и в каком направлении развивается преподавание социальной политики в вузах страны?
4. В чем состоит потенциал использования качественных методов в исследованиях социальной политики?
5. Междисциплинарный подход в исследованиях социальной политики - возможности и ограничения
6. Каковы перспективы использования партисипаторных и акционистских методов в исследованиях социальной политики?
7. Что могут дать исследования истории российской\советской социальной политики для оценки и формулирования приоритетов современной социальной проблем?
8. Исследование и принятие решений в социальной политике: в чем состоят проблемы взаимодействия?
9. Исследователи, гражданское общество, власть - развитие диалога по проблемам социальной политики?

События вокруг ЕУ СПб

2008-02-16T02:16:00.000-08:00

Мы с сожалением узнали о прекращении занятий в Европейском университете в Санкт-Петербурге под формальным предлогом, в котором ясно прочитывается политическая и идеологическая подоплека. Эта образовательная и научная программа в течение многих лет не только занималась подготовкой молодых социальных ученых по стандартам, отвечающим самым высоким международным требованиям, но и являлась истинным центром передовой гуманитарной мысли. Не только члены академического сообщества из Северной столицы, но и их коллеги из других российских городов хорошо знают, что в стенах ЕУ СПб регулярно читают открытые лекции известные ученые из России, Европы и США, проводятся интересные семинары, конференции мирового уровня с самым широким участием. Такая деятельность, как никакая другая, способствует созданию социальной науки, открытой миру и вобравшей в себя все самое лучшее, что произвела отечественная и мировая академическая традиция. За 10 лет существования из стен этого уважаемого учреждения вышло целое поколение критически и независимо мыслящих ученых, уже заявивших о себе яркими исследованиями и публикациями по актуальным проблемам современного российского общества.

Мы выражаем коллегам свою поддержку и надеемся, что работа продолжится несмотря на все препятствия. Призываем тех, от кого зависит судьба Европейского университета, сделать все, чтобы сохранить его в качестве международно признанного научного сообщества, источника развития и центра компетентных дебатов, помогающих гражданскому обществу понять себя и сформулировать альтернативы своего развития.

Павел Романов
Елена Ярская-Смирнова

Романовский Н.В. О современном этапе развития социологии

2008-01-14T22:27:00.000-08:00

В обзорной статье Романовского Николая Валентиновича, д.и.н., профессора, зам. главного редактора журнала "Социологические исследования" рассматриваются некоторые идеи публичной социологии.

"Миру нужна публичная социология, чтобы во имя интересов человечества сдерживать
необузданную тиранию рынка и государства; нужно повернуться лицом к реальным проблемам общества, превращая (слова Ч.Р. Миллса) частные заботы в публичные проблемы"
Романовский Н.В. О современном этапе развития социологии // Социологические исследования, N1, 2007.
электронную версию статьи см. "О современном этапе развития социологии"

Майкл Буравой Публичная социология прав человека

2008-01-14T22:22:00.000-08:00

Публичная социология, которая будет разрешать насущные общественные вопросы, требует трансформации современной нам социологии. Ключевая идея данной книги в том, что в основе социологии должна лежать забота об обществе, как таковом, защита тех социальных отношений, через которые мы осознаем себя как человека. Таким образом, эссе обращены к тем фундаментальным правам человека, которые защищают человеческое общество, прежде всего, от проектов колонизации со стороны рынков и государств. При таком рассмотрении социологии, как подчеркивают Джудит Блау и Альберто Монкада в книге Права человека (Blau and Moncada, 2005), общество больше не может восприниматься, как нечто само собой разумеющееся. Распад общества – будь то гражданская война или голод, тюрьмы или гетто – не может быть предметом какой-либо периферийной специальности или другой узкой дисциплины. Скорее, это должно быть фокусом социологического исследования, призванного обозначить угрозы существованию общества.

перевод статьи М.Буравого размещен на сайте Санкт-Петербургского университета. Перевод осуществлен Ольгой Савельевой и Светланой Ярошенко.
Читать статью можно по ссылке Публичная социология прав человека

Ольга Шевченко Ответы на вопросы круглого стола

2008-01-14T11:15:00.000-08:00

Ольга Шевченко
Assistant Professor of Sociology Department of Anthropology and Sociology
Williams College

Ответы на вопросы круглого стола
мне видится, что "публичное лицо" современной российской социологии представляют в большей степени ведущие специалисты различных мониторинговых служб (в первую очередь Левада-центра, но также ФОМ и некоторые другие). Они, как правило, быстрее реагируют на актуальные события, более доступны для комментариев, чаще показываются на страницах газет и журналов...

1. Для кого и для чего сегодня существует социология в России? Каково «публичное лицо» современной российской социологии?

Начну свой ответ с краткой автобиографии, без которой, как замечал, среди прочих, Пьер Бурдье, невозможно понять позицию говорящего, и, таким образом, интерпретировать высказанные положения. В 1996 году я окончила социологический факультет МГУ, и на следующий же год уехала продолжать образование сначала в Варшаву, на социологический факультет Центрального Европейского Университета, а потом - в США, Пеннсильванский Университет. Окончив его, я сейчас преподаю социологию в Вильямс Колледже. Другими словами, мой взгляд неизбежно оказывается немного со стороны. Однако мои академические интересы связаны с Россией (я занимаюсь повседневностью, семейной фотографией и поколенческой памятью о советском времени); мне интересны и ценны работы моих коллег, и я достаточно пристально слежу за русскоязычными публикациями. Кроме того, моя профессиональная траектория во многом складывалась как реакция на структуру возможностей, которые мне виделись в российской социологии. Из-за всех этих факторов я надеюсь, что какие-то из нижеизложенных соображений могут оказаться интересны для участников этого круглого стола.

Тот ракурс, под которым я видела социологию по окончании МГУ во многом был связан с особенностями истории и организационной культуры социологического факультета, находившегося тогда, так же как и сейчас, под руководством Владимира Добренькова. БОльшая часть преподавателей уже тогда либо не занималась оригинальными исследованиями, либо не считало нужным "инициировать" в этот процесс студентов (я говорю об общей тенденции, осознавая несправедливось такого освещения ситуации по отношению к тем преподавателям, которые шли против течения и прилагали максимум усилий, чтобы культивировать в своих учениках дух социологического воображения. Насколько я знаю, большинство из них на настоящий момент покинули факультет). Студентов тренировали на некритическое воспроизведение чужих текстов (компиляцию прочитанного под видом "реферата," пересказ содержания учебников--практики, социализировавшись в которые, действительно невозможно понять, что предосудительного может быть в плагиате). Социология отождествлялась с широким набором областей, в отношении которых вообще-то более уместной была бы рефлексия и проблематизирование: маркетинг, реклама, управленческое и политическое консультирование. Думаю, что мой опыт был весьма специфическим. Обучайся я в ВШЭ или в ГУГНе несколькими годами позже, я бы, безусловно, имела более оптимистические представления о состоянии современной социологии, и дело тут не только в определяющей силе первого впечатления (хотя сбрасывать это соображение с весов нельзя). Просто некоторые вещи лучше видны с окраин дисциплины, а несмотря на "престиж марки," соцфак МГУ представлял и представляет собой глухую провинцию социологической практики.

Так вот, с этой окраины мне видится, что "публичное лицо" современной российской социологии представляют в большей степени ведущие специалисты различных мониторинговых служб (в первую очередь Левада-центра, но также ФОМ и некоторые другие). Они, как правило, быстрее реагируют на актуальные события, более доступны для комментариев, чаще показываются на страницах газет и журналов. Имеет смысл ставить вопрос о причинах (как культурных, так и исторических, и организационных) подобного положения дел, а также о возможных путях его преодоления (если, конечно, в сообществе есть ощущение необходимости подобного "публичного разворота"). И наконец, вопрос о "публичом лице" социологии должен быть сопряжен с важнейшим, на мой взгляд, вопросом о цеховых стандартах дисциплины, о механизмах саморегуляции социологического сообщества. Если этот вопрос не будет решен, публичным лицом социологии вполне может стать христианская социология господина Кравченко.

2. Майкл Буравой разделяет академическую, критическую, прикладную и публичную социологию по типам основных задач и аудиторий, или потребителей социологической информации. Какое разделение труда сложилось в современной отечественной социологии? Какую бы классификацию предложили вы? Чем различаются между собой эти виды социологического труда?

Мне кажется, что для российской социологии более актуально разбиение социологии на доморощенную и интегрированную в интернациональные потоки идей и информации, на ту, что, грубо говоря, занимается разговором тихо сам с собой, и на ту, что участвует в диалогах с коллегами по ремеслу.

3. Что, с вашей точки зрения, входит в сферу публичной социологии? Как бы вы определили границы этого направления?

Публичная социология реагирует на события, имеющие общественный резонанс, помогает артикулировать повестку дня, обращается не узко к академической аудитории, а к широкой общественности. Насколько я помню содержание обсуждения речи Буравого на ежегодном конгрессе американских социологов (ASA annual convention), оптимальной платформой для публичной социологии участники обсуждения считали средства массовой инфомации. Перенося тему на российскую почву, мне кажется, стоит задаться вопросом о предпосылках и возможностях публичной социологии в условиях отсутствия публичной сферы в том смысле, который вкладывал в это понятие Хабермас. На мой взгляд, в этом контексте более перспективна (или, по крайней мере, реалистична) публичная социология, площадкой для которой служит университетская кафедра, а не СМИ. Конечно, уровень охвата тогда получается другой, но в российской истории уже были периоды, когда основными форумами для обсуждения общественных проблем становились университетские кружки.

4. По отношению к каким (какого рода) темам/проблемам публичная социология сегодня возможна и необходима? Какие техники и методы в рамках публичной социологии больше подходят для разработки тех или иных проблем?

Я бы не стала проводить дискриминацию на основе методологии. Что же касается проблем, то это, безусловно, миграция, проблемы национального самосознания, образования, вопросы институциональной трансформации российской экономики; список можно продолжать бесконечно.

5. Вправе ли социология влиять на общество, участвовать в жизни социальных групп, инициировать социальные изменения и каковы пределы этого влияния?

Являясь частью общества, социологи не могут не влиять на нее. Вопрос о границах подобного влияния каждый социолог обязан решать для себя лично.

6. Можно ли говорить о своего рода «публичном повороте», о преодолении «кабинетной» работы в современной отечественной социологии (антропологии, культурологии, социальной науке в целом)? Если да, то насколько эта тенденция глубока, в какой степени затрагивает практики социологического исследования и письма? Если нет – почему?

Пока я не вижу оснований для подобного заключения. Быть может, мои коллеги, более пристально наблюдающие и участвующие в жизни отечественного социологического сообщества, смогут дать более оптимистический ответ.

7. Какой вам видится роль публичной социологии ближайших десятилетий?

Думаю, что публичная социология может быть востребована, помимо всего прочего, еще и потому, что в условиях профессиональной специализации (пост-) модерного общества все бОльшую роль в нем играют эксперты. Другое дело, что, скажем, в случае американской социологии, публичное поле, в которое делает свой вклад социология, принципиально полифонично. В российских условиях существует серьезная опасность того, что единственными социологами, по-настоящему востребованными на ниве публичной деятельности, будут те, чьи взгляды находятся в соответствии с «генеральной линией партии».

Светлана Климова Ответы на вопросы круглого стола

2008-01-14T10:55:00.000-08:00

Светлана Климова
Институт социологии РАН (Москва)

Ответы на вопросы круглого стола
Сейчас поворота социологов к общественно значимым проблемам не просматривается. Измученное десятилетиями товарного дефицита российское общество с упоением потребляет, а чтобы потреблять, с энтузиазмом зарабатывает. То же делают и социологи. Естественно, что на всякие побочные акции типа этой дискуссии времени нет, потому что время – деньги.

А.Н. Алексеев выделил два ключевых, на мой взгляд, признака и условия появления публичной социологии: гражданственную ориентацию и нравственную мотивацию социальных исследователей. Он также обратил внимание на «романтический настрой» зачинателей советской социологии, выразив надежду, что этот настрой транслируется следующим поколениям социологов «через голову» нынешних социологов-прагматиков, работающих исключительно по заказам крупных политических и предпринимательских субъектов. Возможно ли полевение российской публичной социологии? Я думаю, это будет возможно тогда, когда все общество начнет поворот к постматериалистическим ценностям, который, собственно, и обозначил подобный поворот в западноевропейской социологии 60-х годов. Наши коллеги – романтики 60-х сформировались именно таковыми под влиянием общей атмосферы западноевропейской романтики хиппи и отечественной романтики оттепели. Ниже Е. Здравомыслова с одобрением процитировала Ю.Леваду, который отвел роль советников при Чингисхане советским социологам. Это было не совсем так и не для всех так. Будучи отчасти «советником», многие все-таки изменяли заказ Чингисхана в интересах общества. Скажу хотя бы о промышленной социологии, которая практически много сделала для работников предприятий.
Сейчас поворота социологов к общественно значимым проблемам не просматривается. Измученное десятилетиями товарного дефицита российское общество с упоением потребляет, а чтобы потреблять, с энтузиазмом зарабатывает. То же делают и социологи. Естественно, что на всякие побочные акции типа этой дискуссии времени нет, потому что время – деньги. Поэтому я надеюсь, что А. Алексеев прав в своем прогнозе: на общественные дискуссии будет время у поколения социологов – выходцев из ныне только формирующегося среднего класса. Кроме социального темперамента, для публичной социологии, обозначенной А.Алексеевым как стиль, а не как жанр, нужно еще несколько условий: публицистический и ораторский таланты, а также эрудиция – помощница в оперативных реакциях на выступления оппонентов. С последним у нас также плохо, потому что материалистические ценности ориентируют на получение дипломов, а не на многочасовые сидения в библиотеках, ибо кто будет зарабатывать на то, чтобы ты проводил время за чтением книг?

1. Для кого и для чего сегодня существует социология в России? Каково «публичное лицо» современной российской социологии?

Публичная социология в нашей стране представлена, на мой взгляд, только одним краем – правым. Те самые идеологи «денежных мешков» на страницах газет и на экранах телевидения гораздо более активны, чем их оппоненты. В этом смысле российская социология идет наперекор мировой тенденции, которую обозначил М. Буровой: «социологи – влево, мир вправо». Последовательно левую позицию в сфере публичной социологии занимает, пожалуй, лишь Карин Клеман, которую, я надеюсь, мои коллеги не откажутся называть представительницей российской социологии, тем более что у нее есть для этого формальные основания: она в этом году стала членом РОС. А те публичные персоны от социологии и ее родственницы политологии, которые появляются на экранах телевизоров, выглядят как циники, притворяющиеся фанатиками.
С. Ерофеев пишет, что сейчас социология существует «как фон», и предполагает, что этот фон может стать частью «переднего плана» инструментом политической аргументации и манипуляции. В этой функции социология политики уже давно существует. Может быть весьма увлекательным анализ того, как с помощью манипуляций формулировками вопросов и передергиваний в интерпретации данных, можно выстраивать глобальные концепции российского общества. Материала для такого анализа предостаточно. Еще по одному пункту не соглашусь с С. Ерофеевым. Социология не станет частью переднего плана сама по себе. Для этого надо потрудиться. В частности, начать отвечать на вопросы, которые задает общество, а не заказчик с большим мешком денег, т.е. начать делать то, что М. Буровой назвал «делать группы». Поэтому, возражаю я С. Ерофееву, нужно не надеяться, а дело делать.

2. Майкл Буравой разделяет академическую, критическую, прикладную и публичную социологию по типам основных задач и аудиторий, или потребителей социологической информации. Какое разделение труда сложилось в современной отечественной социологии? Какую бы классификацию предложили вы? Чем различаются между собой эти виды социологического труда?

Никто из участников дискуссии не возразил против предложенной М. Буровым классификации. И правильно. Она имеет право на существование в контексте осмысления задач публичной социологии. Я бы хотела обратить внимание коллег на то, что в России публичная социология по отношению к прикладной отсутствует так же, как и критическая по отношению к профессиональной. Когда мы читали рецензии, написанные не по просьбе автора рецензируемой книги? Каков статус и профессиональные стандарты рецензии как продукта научных изысканий? На этот вопрос мы не отвечаем, потому что мы его не поставили. А это значит, что в профессиональном сообществе нет диалога. А ведь нам друг с другом разговаривать легче, чем с обществом. Во всяком случае, научиться легче. Рецензия или научная дискуссия могли бы быть, как мне кажется, «эскалатором» для публичного обсуждения социальных проблем.

3. Что, с вашей точки зрения, входит в сферу публичной социологии? Как бы вы определили границы этого направления?

Я согласна с К. Клеман в том, что придать публичность можно всему, что социология изучает. И возражу С. Ерофееву в том, что социология будет публичной, когда социологов будут приглашать в телевизор. Некоторых из них и сейчас приглашают. Послушаешь, и думаешь, лучше бы не приглашали. Последний пример. Руководитель ВЦИОМа Федоров рассуждает у Соловьева о ценностях в русле тысячу раз раскритикованной иерархической концепции (по-моему, это было в воскресенье, 16 января). Соловьев говорит, что вот мол, люди говорят то, что от них хотят услышать. Социолог отвечает что-то типа да, такие они придурки. Рассуждения о комплексах ценностей; о том, что общество неоднородно и субкультурные группы имеют свои ценностные комплексы; что ценности имеют нормативную природу, - он не высказывает. Я думаю, потому что он, т.е. Федоров, этого не знает, а не потому что это сложно для обывателя, и он не хочет занудствовать. Если бы знал, изложил бы коротко и понятно. Но проблема социологического языка для публики действительно существует. Образцов, к сожалению не много. Одним из них я считаю публичную лекцию В. Ядова, опубликованную на сайте polit.ru. Этот же сайт публикует и публичные лекции других известных социологов. Кстати, поводом для выступления В. Ядова как раз послужила значимая для российских социологов проблема – акции протеста студентов социологического факультета МГУ.

Мне также понравилось соображение Павла Романова и Елены Ярской-Смирновой о том, что социолог должен быть голосом безгласных, а также С.Рыкуна, К.Южанинова о том, что нужно навести порядок в собственном доме (в голове), прежде чем учить других, как им следует жить. А это опять же значит, что нужно развивать коммуникацию в сообществе, чем мы сейчас, собственно, и занимаемся.

4. По отношению к каким (какого рода) темам/проблемам публичная социология сегодня возможна и необходима? Какие техники и методы в рамках публичной социологии больше подходят для разработки тех или иных проблем?

Тем, действительно, столько же, сколько социальных проблем, т.е. огромное множество. Актуализировать их для публики, включить в общественный дискурс – этого мало хотеть, нужно еще иметь и талант публициста. С этим у нас туго. Кроме того, нужно уметь говорить о ценностях, а не о наблюдениях. Т.Е. Я согласна с теми, кто считает, что следует артикулировать ценностную ангажированность своего выступления, заявить, что я сейчас не в роли эксперта, а в роли гражданина. В этом случае, как мне кажется, можно избежать упреков в попытках использовать свой статус «эксперта по обществу» для манипулирования общественным сознанием.

5. Вправе ли социология влиять на общество, участвовать в жизни социальных групп, инициировать социальные изменения и каковы пределы этого влияния?

Я согласна с К.Клеман в том, что нужно четко определять для публики роль гражданина и роль эксперта. В роли экспертов мы опосредованно влияем на решения, принимаемые теми или иными акторами (например, директором завода, когда делимся с ним соображения о мотивации работников). Влияние в роли граждан ограничено собственными талантами и доступностью СМИ, хотя последнее в эпоху Интернета – в меньшей степени.

6.Можно ли говорить о своего рода «публичном повороте», о преодолении «кабинетной» работы в современной отечественной социологии (антропологии, культурологии, социальной науке в целом)? Если да, то насколько эта тенденция глубока, в какой степени затрагивает практики социологического исследования и письма? Если нет – почему?
Боюсь, что социология, только начав поворачиваться к публике в полоборота, уже разворачивается обратно из-за отсутствия сильных политических игроков, отстаивающих разные сценарии развития общества. Сможет ли социологическое сообщество само инициировать общественные дискуссии? Теоретически да, а практически – вряд ли в свете всего вышесказанного. Говоря словами В.Высоцкого, «настоящих буйных мало».

Карин Клеман Ответы на вопросы круглого стола

2008-01-14T10:51:00.000-08:00

Карин Клеман
Институт коллективного действия, Институт социологии РАН (Москва)

Ответы на вопросы круглого стола
Даже если не разделять тезис П.Бурдье о том, что социологические опросы – скорее инструмент в руках правящих политиков, и скорее конструируют нечто, наименованное «общественное мнение», то можно, по крайне мере, выразить недовольство тем, что публичная роль социолога сводится к комментариям процентов.

1. Для кого и для чего сегодня существует социология в России? Каково «публичное лицо» современной российской социологии?
Как мне кажется, у современной российской социологии нет «публичного лица». О социологии, как правило, люди знают только то, что время от времени выходят социологические опросы, и эксперты объясняют, что «сколько-то процентов россиян думают так», а «сколько-то процентов думают иначе». Даже если не разделять тезис П.Бурдье о том, что социологические опросы – скорее инструмент в руках правящих политиков, и скорее конструируют нечто, наименованное «общественное мнение», то можно, по крайне мере, выразить недовольство тем, что публичная роль социолога сводится к комментариям процентов. Впрочем, есть объективная причина того, что у социологии нет «публичного лица» - отсутствие или крайне ограниченность сферы публичных дебатов.
А на вопрос о том «для кого» и «для чего» существует социология, я бы ответила, что в данный момент складываются три категории социологов.
Первая – и самая многочисленная – работает для тех, кто может обеспечить карьеру или, по крайне мере, так, чтобы обезопасить себя от угрозы карьере. Грубо говоря, эти социологи работают так, чтобы собрать как можно больше административных ресурсов. Это реалии не только сообщества социологов, но вообще российского общества. Соответственно, это категория социологов занимается тем, что легитимирует политический курс, сложившуюся общественно-политическую модель. Причем они могут это сделать вполне искренно. Просто, будучи членом данного общества, они освоили привычные схемы мышлений и поведений в этом обществе.
Вторая категория работает для тех, кто платит. Она только отчасти пересекается с первой категорией, поскольку платежеспособными заказчиками исследований является не только государственные фонды, но еще и коммерческие структуры, политические партии и иностранные фонды. Здесь возникает соблазн (опять-таки осознано или нет) предугадать желаемые заказчиком результаты и удовлетворить заказ.
Наконец, есть третья категория, самая малочисленная, социологов, которая пытается сохранить минимум независимости и честно и профессионально занимается своим делом. Однако, именно потому, что эти социологи не играют по господствующим в институциональной системе страны правилам, они не получают доступа к крупным СМИ. Многие, кстати, к этому и не стремятся. Отсюда следующий вывод – либо голос социологов в редких публичных дискуссиях вообще неслышна, либо он сводится к экспертному мнению, «научно» придающему легитимность официальной точке зрения власти или заказчика. Исключений крайне мало – это в основном либо очень статусные социологи, которым уже ничего бояться, либо молодые критически настроенные социологи.
Только буквально последнее время наблюдается обратная тенденция к мобилизации некоторой части социологов и стремление поднять голос по значимым социальным проблемам. Это началось со скандалом на социологическом факультете МГУ и продолжалось, например, публичным обращением социологов, специалистов в сфере трудовых отношений, в поддержку забастовочного движения.

2. Майкл Буравой разделяет академическую, критическую, прикладную и публичную социологию по типам основных задач и аудиторий, или потребителей социологической информации. Какое разделение труда сложилось в современной отечественной социологии? Какую бы классификацию предложили вы? Чем различаются между собой эти виды социологического труда?
Я бы переводила термин Буравого «policy sociology» не как «прикладная» социология, а именно как «социология на службе заказчиков», которым требуются научное обоснование для решения конкретных задач. Исходя из того, что я только что объяснила о том, «для кого» и «для чего» работает большинство социологов, понятно, что подавляющая часть социологов – это клиенты социологических заказов. Академическая социология еще более-менее держится, благодаря упорной работе известных и компетентных социологов со стажем. А вот с критической и публичной социологией у нас беда. А ведь Буравой пишет, что первая – совесть академической социологии, а вторая – совесть «policy sociology». Значит, у российской социологии очень не хватает совести.
Как мне кажется, категории Буравого надо и можно использовать, даже если две из них почти не представлены в России, поскольку это своего рода идеал-тип, на что нормальное социологическое поле должно быть похоже. Я бы добавила, что границы между категориями – не непроницаема. Я даже предполагаю, что единственная возможность для отечественных социологов играть публичную роль или выполнять критические функции – это делать это в свободное от оплачиваемой и «заказной» работы время. Вполне возможно четко разделить те социологические работы, которые отвечают тем или другим заказам, с одной стороны, и, с другой, выступить как гражданин, опираясь при этом на социологическое знание, в публичных дебатах. Понятно, что это может создать репутационные проблемы, но они решаемы. Еще легче сочетать академическую и критическую или публичную социологию. Единственное условие – четко разделить эти сферы и честно объявить, когда выступаешь в одной или другой роли.
Что касается российской социологии, я бы еще добавила, что не хватает эмпирической социологии, как раз потому что, как мне кажется, она считается «ниже» по рангу, путается с прикладной социологией или считается менее «объективной». А ведь ни один социолог на западе не достиг самых высоких позиций в теоретической социологии без предварительных продолжительных эмпирических исследований. Если преувеличить немножко, скажу, что отечественные социологи слишком мало общаются с людьми, которых они изучают. В основном знание черпается в книгах и в массовых опросах, но ничего этого никогда не заменит полевое исследование, единственный из всех методов, который дает возможность почувствовать «пульс» общества. Такое ощущение, что многие социологи боятся общества, скрываясь за анонимной анкетой, или призирают людей, которые как бы «все на одно лицо», и не могут сказать ничего интересного, ничем не могут удивить. Есть исключения – в основном это социология села, которая достаточно развита и требует полевых исследований. Отчасти социология миграции, но и здесь многие предпочитают не общаться с людьми, а анализировать статистику и прочие цифры. Очень показателен случай с социологией молодежи – здесь социологи в основном занимаются тем, что изучают своих студентов. Это знакомая и неопасная публика, легко доступная. А в остальном – почти пустота. Это очень проблематично, особенно если учесть, что в книгах и опросах, тем более в официальной статистике находится как раз официальная информация об обществе, идеологизированная информация, которая отвечает интересам тех, кто ее составляет – интеллектуалы, оторванные от общества, политики, коммерсанты. При таком подходе публичная социология маловероятна, поскольку это социология, скорее, сверху твердит истины обществу без диалога с обществом.
Еще одна проблема, характерная для отечественной социологии, затрудняет развитие публичной социологии – своеобразное восприятие объективности, как нечто, обязательно сопровождаемое цифрами, схемами и процентами. Более того, объективность считается математически доказуемой и достигаемой. От таких иллюзий западные социологи, как мне кажется, давно отказались. Отсюда проблема – публичный социолог становится «необъективным социологом», поскольку, даже если он выступает на основании научного знания, он все же занимает какую-то позицию, и ее публично озвучивает. Можно сказать, что публичный социолог не отрекается от своей ангажированности. «Ангажированный» социолог – необязательно критический, и он отнюдь не социолог партии. Ангажированность, я бы сказала, это даже необходимое качество любого интеллектуала. Более того, любой интеллектуал – ангажирован. Разница лишь в том, насколько он это осознает, и, особенно, насколько он это открыто признает. Схематично можно сказать, что публичный социолог признает свою ангажированность, а социолог-идеолог всячески ее скрывает (иногда от самого себя).
Кстати, святая вера в «научную объективность», вкупе со слабой развитостью публичной социологии препятствует стремлению к реальной социологической объективности, которая, как я убеждена, является результатом открытых и обширных научно-общественных дискуссий, для участия в которых социолог должен честно объявить всем, откуда он говорит, с каких первоначальных позиций, на основании какого материала, и как он пытался, каким методом, нейтрализовать или тестировать первоначальное свое мнение. Если эта процедура соблюдена, тогда у коллег и читателей есть возможность судить о стремлении данного социолога к объективности. Если этого нет, социолог сам становится своим собственным судьей.
Заканчиваю рассуждение упоминанием о тенденции к коммерциализации социологии, и вообще науки. Это общемировая тенденции, но она тем более охватывает отечественную социологию, что здесь нет сплоченного социологического/научного сообщества, готового этому сопротивляться. Хуже того, в официальных речах некоторых представителей отечественной социологии звучат, без доли критики, такие слова, как «рынок социологических услуг». Если социолог превращается в товар, у него нет никакого шанса превратиться в публичного социолога.

3. Что, с вашей точки зрения, входит в сферу публичной социологии? Как бы вы определили границы этого направления?
Боюсь, не очень хорошо понимаю вопрос. По-моему входит все то же самое, что и в социологию. Если социология изучает общество, то я полагаю, что придать публичность можно всему, что она изучает. Некоторые социологи, в частности Алан Турен, даже включили этот момент – обсуждение результатов исследования с объектом исследования – в свою методологию. Поэтому границы, если они есть – это границы самой социологии и сферы публичных (демократических) дебатов.

4. По отношению к каким (какого рода) темам/проблемам публичная социология сегодня возможна и необходима? Какие техники и методы в рамках публичной социологии больше подходят для разработки тех или иных проблем?
Ответ напрашивается само собой – это все социально значимые проблемы общества. И в определение этих самых проблем как раз публичный социолог может внести свой собственный вклад, и не только в методы их решения. Дело в том, что, особенно в таком слаборазвитом демократическом обществе, как Россия, повестка дня диктуется, скорее, сверху – властьпридержащими, а насколько она соответствует реальным, насущным, проблемам общества – неизвестно. Поэтому здесь у социолога, играющего «публичную роль», огромное поле работы. Ему нельзя без вопросов подчиниться повестке дня, спущенной сверху. «Борьба с бедностью», «проблема миграции», «экстремизм», «терроризм» - это в основном официальная повестка дня. Социологи могут предлагать нестандартные методы решения этих проблем, могут содействовать их переосмыслению, но еще лучше, если они могли, исходя из своего знания об обществе, переформулировать эти проблемы, а иногда – когда это обосновано – оспорить саму их актуальность. Ведь почему «терроризм», а не, например, вопрос самоопределения нации? Почему «бедность», а не вопрос социального неравенства или трудовых отношений? Почему «экстремизм», а не вопрос мобилизации разных групп населения.
То есть, я хочу сказать, что социолог может, по своей профессии, не придумать проблему, а обратить внимание на насущные для общества проблемы. Причем, о каком обществе идет речь? Социолог, по идее, не изучает абстрактное общество абстрактных граждан или потенциальных избирателей, а конкретные группы и конкретные сообщества. Говоря в целом об абстрактном обществе, он тем самым участвует в своего рода мистификации, поскольку мы, как социологи, знаем, что нет общества, о котором можно сказать, что оно «так думает», и «так делает». Говоря об абстрактном обществе, социолог участвует в том, что Буравой называет «разрушение публики», превращение общества в массу серых и неотличимых друг от друга абстрактных членов общества. А ведь если общество существует, оно обязательно многообразно, разделено в разных группах, сообществах, категориях… Не называя отдельные социальные группы, и мало изучая их, социолог участвует в формировании общества социально неопределенных индивидов, в формировании, если хотите, «единой России». Понятно, что это как раз к чему стремятся официальные идеологи, но должны ли социологи в этом участвовать?
Должны ли мы «научно» подтвердить, что идеал общества – это единое общество атомизированных индивидов? Социология нас учит, что, наоборот, общество без конфликтов не бывает, и что разделение общества по группам с разными интересами и идентичностями – обычное состояние общества. Весь вопрос в том, как регулировать эти конфликты, а не как их предотвратить. То есть, я хочу сказать, что я вижу главную роль публичной социологии в нынешней России в том, чтобы содействовать процессу сформирования социальных групп. Буравой об этом говорит – социолог может сам создать свою публику. И Бурдье также обратил наше внимание на то, что называя (или не называя) вещи своими именами, социолог участвует в формировании или разрушении социальных групп. Публичные дебаты без публики и без плюрализма мнений невозможны. Раз этого почти нет в России, социологи могли бы как раз способствовать их появлению. Например, социолог села – установить диалог с крестьянами и участвовать в формировании «голоса крестьян». Социолог труда – то же самое с рабочими, ИТРовцами и т.п. Социолог миграции – с мигрантами. И так далее. А пока слышен только голос предпринимателей (и то, не всех) и бюрократов. Иногда еще возникает мифический «средний класс», но что это такое, и как с этим «нечто» вести диалог, непонятно.
Из этого прямо вытекает метод – в основном полевое исследование и постоянное общение с «объектом» исследования. И «техника» - выступление в СМИ, публичные обращения, участие в публичных мероприятиях вместе со своей публикой. Уточню, что речь не идет о том, чтобы социолог стал чьим-то голосом, ни о том, чтобы он стал социолог отдельной группы или отождествлял себя с этой группой. Речь идет именно о диалоге и конфронтации знаний и мнений, о создании благоприятных условий для социального структурирования российского общества.

5. Вправе ли социология влиять на общество, участвовать в жизни социальных групп, инициировать социальные изменения и каковы пределы этого влияния?
Вправе или нет, это неправильная постановка вопроса, поскольку в любом случае, как любой вид деятельности социология влияет на общество. Чаще всего, утверждают, что не имеют право влиять только те социологи, которые как раз больше всех влияют, правда, исключительно в сторону стабилизации и сохранения «статус-кво». Однако блокировать социальные изменения – не меньше влияние, чем им способствовать.
Если вопрос о том, вправе ли социолог использовать свой статус и знание для сознательного воздействия на общество, отвечу – да, вправе, как любой другой гражданин. Лучше, однако, если он этого не скрывает и делает это публично, указывая на то, что это его гражданская позиция, обоснованная на его знании.
Потому что мнение социолога остается мнением, а не является истиной в последней инстанции. То есть, его мнение любой гражданин может оспаривать, исходя из своего собственного опыта и взглядов. Здесь как раз образуются пределы его влияния – он не вправе влиять больше, чем любой другой гражданин. В публичной сфере его голос равен голосу любого другого участника публичных дебатов. Проблема возникает, если нет публичной сферы дебатов, если другие голоса представляются менее легитимными, если социолог злоупотребляет своим «научным» статусом.

6. Можно ли говорить о своего рода «публичном повороте», о преодолении «кабинетной» работы в современной отечественной социологии (антропологии, культурологии, социальной науке в целом)? Если да, то насколько эта тенденция глубока, в какой степени затрагивает практики социологического исследования и письма? Если нет – почему?
Есть некоторое оживление социологического сообщества, однако весьма (пока?) слабо и охватывающее очень небольшую часть социологов. Скажем так: очевидно желание все больше социологов отказаться от роли пассивных приводных ремней официального дискурса, желание поднять голос против «одурачивания» народа. Однако, учитывая все препятствия на этом пути (финансовая зависимость, слабая развитость гражданских институтов, свертывание сферы публичных дебатов), эта тенденция не очень масштабна. Насколько она глубока, мне трудно судить, я далеко не все читаю и мало участвую в конференциях. Сужу по тому, что эмпирические исследования все же не очень развиты, что мало бывают мероприятия, где социологи открываются своей публике, мало социологических публикаций, написанных для широкой публики, слабо слышен голос социологов во время крупных общественных конфликтов – например, во время «монетизации льгот» или во время забастовки на Форде. Ситуация очень отличается от того, что мы наблюдаем во Франции, где социологи постоянно инициируют дебаты. До сих пор помню, какое значение (и какие последствия на самое движение) имели в ноябре-декабре 1995 году петиции социологов, условно говоря, одна, инициированная Бурдье – за забастовочное движение, другая, инициированная Турен – против.
В России пока ничего такого не наблюдается. Отчасти потому что крупных социальных движений нет, но исходя из того, что социологи тоже участвуют в образовании и преобразовании общества, они могли как раз способствовать становлению гражданского общества. Это взаимосвязанный процесс: публичная социология помогает становлению гражданского общества, без существования которого она не может быть.

7. Какой вам видится роль публичной социологии ближайших десятилетий?
Я позволю себе не отвечать на этот вопрос, поскольку обычно не занимаюсь прогнозированием. Эта роль будет той, которую мы – социологи – захотим играть, в той мере, в какой мы сможем, при определенных социальных условиях. В одном я уверена – пока мы не будем доверять нашему обществу, не перестанем считать его стадом недемократических существ, которые ничего не понимают и ничего не могут – до тех пор, пока мы не станем уважать людей, удивляться им, замечать все их противоречивые черты, до тех пор никакой роли не может быть у публичной социологии.

Искандер Ясавеев Ответы на вопросы круглого стола

2008-01-14T10:46:00.000-08:00

Искандер Ясавеев
Казанский государственный университет (Казань)

Ответы на вопросы круглого стола
В сферу публичной социологии входит все то, что имеет отношение к (может использоваться в) конструированию социальных проблем, то есть выдвижению индивидами или группами требований изменить ту или иную ситуацию.

1. Для кого и для чего сегодня существует социология в России? Каково «публичное лицо» современной российской социологии?

К сожалению, на мой взгляд, социология в России существует в основном «для себя». Бросаются в глаза невостребованность со стороны лиц и структур, принимающих решения, и общественности в целом значительной части социологического знания. Например, социологи вместе с криминологами достаточно давно показывают неэффективность «драконовских мер» «борьбы» с преступностью и употреблением наркотиков. А что мы видим в политической сфере? После небольшого периода относительной либерализации уголовной политики в 2002 – 2004 гг. сейчас снова ужесточены меры контроля (в частности, вновь снижены пороги количества наркотического вещества, с которого начинается уголовная ответственность за хранение и приобретение), и опять растет число заключенных на 100 тысяч населения.
В немалой степени этой невостебованности способствует и закрытость социологического сообщества в России, его замкнутость на себя, особенно в регионах.
А «публичным лицом» современной российской социологии в результате являются данные о политических предпочтениях россиян перед выборами.

2. Майкл Буравой разделяет академическую, критическую, прикладную и публичную социологию по типам основных задач и аудиторий, или потребителей социологической информации. Какое разделение труда сложилось в современной отечественной социологии? Какую бы классификацию предложили вы? Чем различаются между собой эти виды социологического труда?

Мне кажется, в России очень узок сегмент критической и публичной социологии.

3. Что, с вашей точки зрения, входит в сферу публичной социологии? Как бы вы определили границы этого направления?

Я определил бы это с конструкционистской точки зрения – в сферу публичной социологии входит все то, что имеет отношение к (может использоваться в) конструированию социальных проблем, то есть выдвижению индивидами или группами требований изменить ту или иную ситуацию.

4. По отношению к каким (какого рода) темам/проблемам публичная социология сегодня возможна и необходима? Какие техники и методы в рамках публичной социологии больше подходят для разработки тех или иных проблем?

Прежде всего, к темам и проблемам насилия и дискриминации по самым различным основаниям. Что касается методов и техник, то я не могу отдать предпочтение, например, качественным или количественным методам. Например, показать, каким образом ВИЧ-позитивные люди, употребляющие наркотики, лишаются доступа к противовирусной терапии, возможно посредством качественных техник, а данные о том, что более четверти замужних женщин в России неоднократно подвергались физическому насилию со стороны мужа, собраны количественными методами.

5. Вправе ли социология влиять на общество, участвовать в жизни социальных групп, инициировать социальные изменения и каковы пределы этого влияния?

Несомненно, вправе – как часть общества, не претендуя в то же время на некое знание «свысока».

6. Можно ли говорить о своего рода «публичном повороте», о преодолении «кабинетной» работы в современной отечественной социологии (антропологии, культурологии, социальной науке в целом)? Если да, то насколько эта тенденция глубока, в какой степени затрагивает практики социологического исследования и письма? Если нет – почему?

Был бы очень рад такому «повороту», но пока вижу эту тенденцию лишь в некоторых научных центрах, например, в Санкт-Петербурге, Саратове и др. Впрочем, мое знание в этой области весьма ограниченно.

7. Какой вам видится роль публичной социологии ближайших десятилетий?

Хотелось бы, чтобы эта роль была связана с тем, что можно назвать движением к гражданскому обществу, как бы ни был затерт этот термин.

Текст, написанный по следам круглого стола СОПСО

“Повестка дня” публичной социологии или часто ли мы задаемся вопросом о том, почему изучаем то, что изучаем?

С тезисом о том, что публичная социология по определению ориентирована на исследование социальных проблем, невозможно не согласиться. Однако с конструкционистской точки зрения любая социальная проблема – это конструкция, формируемая в процессе определения какой-либо ситуации в качестве опасной, вредной, угрожающей. В таком случае возникает вопрос о том, на изучение каких конструкций социальных проблем должна быть нацелена публичная социология: тех, что создаются властными элитами, средствами массовой информации и другими ресурсными институтами, или тех, что формируются научным сообществом, общественными организациями, социальными движениями? При этом следует учесть, что уязвимые группы вообще не имеют ресурсов для продвижения своих определений ситуаций, т. е. конструирования социальных проблем. Мне представляется очень важной мысль Павла Романова о навязывании социологическому сообществу определенной “повестки дня”, соответствующей интересам властных элит. Я бы сформулировал это несколько по-другому: мне кажется, подчас имеет место некритическое принятие социологами “повестки дня”, доминирующей в обществе. То, что писал Герберт Блумер в 1971 г., вполне актуально для современной российской социологии: «Социологи распознают социальные проблемы только после их признания в качестве таковых обществом. Социологическое признание социальных проблем идет в кильватере социетального признания, меняя направление вместе с ветром общественной идентификации социальных проблем». Согласитесь, далеко не часто социологи задаются вопросом: «Почему мы изучаем то, что изучаем?» Если обратиться к содержанию социологических журналов и научных сборников последнего десятилетия, то бросается в глаза наличие статей ОБ употреблении наркотиков, НО НЕ О дискриминации наркозависимых, например, отказе ВИЧ-позитивным из их числа в комплексной противовирусной терапии, О терроризме, НО НЕ О той, ситуации насилия, в которой живет население республик Северного Кавказа, О подростковой преступности и делинквентности, НО НЕ О насилии в отношении задержанных со стороны некоторых сотрудников милиции и НЕ ОБ условиях содержания российских заключенных, О бедности, НО НЕ О том, что группы людей, не обладающих ресурсами, не имеют никаких возможностей для защиты собственных интересов из-за отсутствия независимой судебной власти. И таких “НЕ О” очень много. Хотя справедливости ради необходимо сказать, что российские социологи играют, на мой взгляд, важную роль в конструировании ряда социальных проблем, игнорируемых властными элитами и СМИ, например, насилия в отношении детей и женщин в семье, гендерной дискриминации и др. Таким образом, публичная социология, если она действительно стремиться быть публичной, возможна только при наличии рефлексии относительно происхождения исследуемой проблематики и основанного на этой рефлексии выбора предмета исследования, а также при условии, что социологи будут делать все возможное, чтобы их данные были доступны максимально большему числу людей (через традиционные СМИ, Интернет, публичные лекции, университетские курсы и обычные, повседневные разговоры и обсуждения).

Елена Омельченко Ответы на вопросы круглого стол

2008-01-14T10:06:00.000-08:00

Елена Омельченко
Научно-Исследовательский центр «Регион», Ульяновский госуниверситет (Ульяновск)

Ответы на вопросы круглого стола
Для одних – это работа, для других – стиль жизни. Могу предположить, что американский и европейский контекст разнообразия социологического этоса более определен и закреплен «именами», принимаемыми большинством социологов и общественностью. Однако и «там, у них» позиция социологов не менее проблематична, а вопрос общественной пользы или бесполезности профессии столь же актуален.

Сегодня принято ругать социологию. Это стало хорошим тоном. Критический фокус считается признаком включенности. Совсем недавно приняла участие в очередном профессиональном разговоре о судьбах социологического образования в России. Выводы экспертов неутешительны. Были названы ограниченные очаги настоящей науки и профессии. В основном они располагаются в Москве и Питере, и только в негосударственных университетах и независимых центрах. Отчасти это правда, но только отчасти. Не понимаю, почему о кризисе отечественной социологии нужно судить исключительно по малому количеству публикаций в западных журналах? Еще не понимаю, почему стало общим местом ругать все социологические факультеты госуниверситетов, вслед шумной, хотя и пошедшей на убыль, общественной дискуссии вокруг соцфака МГУ? Не понимаю, сколько можно консерватизм, царящий в преподавании дисциплин на кафедрах социологии, относить к наследию научного коммунизма, когда во главе многих из них стоят представители перестроечного поколения? Почему не поговорить о нас самих? Подчас неясно – кого мы собственно критикуем, не правильней ли, не легче ли говорить о себе и ответить себе на вопросы - зачем я этим занимаюсь? Честно говоря – нас очень мало, но и между нами нет согласия и поддержки…
Мне хватило сил ответить только на два поставленных вопроса, но контекстуально – практически на все.

1. Для кого и для чего сегодня существует социология в России? Каково «публичное лицо» современной российской социологии?

На мой взгляд, это слишком прямая и жесткая формулировка вопроса по отношению к столь дифференцированной и разнокачественной сфере – как отечественная социология. Дело даже не в том, что «их» социологий – много, а в целом ряде других не менее важных «пред вопросов». Без их учета невозможно, на мой взгляд, говорить о социологии «вообще». Для одних – это работа, для других – стиль жизни. Могу предположить, что американский и европейский контекст разнообразия социологического этоса более определен и закреплен «именами», принимаемыми большинством социологов и общественностью. Однако и «там, у них» позиция социологов не менее проблематична, а вопрос общественной пользы или бесполезности профессии столь же актуален.
Какие же это пред вопросы? Например, Кто, с какой целью и кому задает этот вопрос? Это же всегда самое важное. Очевидно, что передовая (продвинутая) часть социологического сообщества начала активно конструировать и публично артикулировать проблему «социологии в России». Яркое и шумное выступление студентов соцфака МГУ и его поддержка со стороны ведущих и реально авторитетных ученых и исследователей – самое значимое событие, ознаменовавшее начало публичного говорения и критического противостояния двух или более сил внутри так называемого профессионального сообщества. Так называемого, потому что оно, с моей колокольни, настолько аморфно и разнонаправлено, что одновременно вроде и есть, и в то же время, нет.
Далее, насколько я понимаю, даже продвинутой частью российских социологов тезис Майкла Буравого о «публичной социологии» воспринимается неоднозначно, и не всеми поддерживается. Причина ясна. В определенном смысле, именно советская социология была, что ни на есть, публичной, обеспечивая «независимый» поток информации о победоносном шествии развитого социализма. До сих пор этот шлейф социологического прошлого «чего изволите?» продолжает нас преследовать. Тому, конечно, есть основания. Вот, например, уже вчера ВЦИОМ опубликовал результаты всероссийского опроса общественного мнения, согласно которому уже сегодня 57% российского населения, если бы выборы состоялись в ближайшее воскресенье, проголосовали за кандидатуру Дмитрия Медведева . Кто виноват и насколько правдивы эти данные – не важно. Приходиться признать, что не только власть привыкла получать те цифры, которые нужны, но и население привыкло моментально реагировать на отчетливые сигналы «сверху». Как разуверить и тех, и других? И, наконец, наша ли это задача?
Особую критичность в прогрессивных кругах вызывает вся заказная социология. Несмотря на то, что я и себя отношу к ним, вопросы остаются. Если мы все давно поняли, что сегодняшней власти правдивая картина не интересна, потому что ничего не определяет, то отчего мы так волнуемся по этому поводу? Отчего так страдаем?
Меня несколько настораживает, и даже пугает, отстраненный характер предложенной дискуссии. Будто мы говорим и обсуждаем не себя и не свою жизнь, а некую вне нас располагающуюся «социологию», некую материю или, напротив, духовную субстанцию, которая существует сама по себе. И в этом тоже видится постсоветский синдром, некая фантомная болезнь. На мой взгляд, можно назвать несколько причин предложенного поворота дискуссии.
Первую я бы назвала профессиональной фобией само обозначения/отнесения/наименования. Будто это все, кто угодно, только не мы сами принимали/ем участие в кризисе социологии. Правильней, на мой взгляд, задать вопрос по-другому: а что мы(я) делаем/ю, в социологии, для чего и для кого мы/я существуем/ю в своей профессии, к чему стремимся/люсь и почему солидаризируемся/юсь именно с одними, а не с другими. На этот вопрос можно ответить следующим образом (пишу от себя, «мы» будет требовать постоянных пояснений, и может быть проинтерпретировано, будто беру на себя неподходящую мне роль).
То, что я делаю (участвую в исследовательских проектах, выступаю с экспертизой или статьями, провожу занятия со студентами и аспирантами) нужно прежде всего мне и тем, кому это важно и нравится. То, чем занимаюсь я и наш центр, находит живой отклик у студентов и аспирантов - принимающих участие в наших проектах, слушающих лекции, читающих статьи и книги. Им интересно, потому что нам удается говорить и писать о живых вещах, практически шаг за шагом преодолевая рутину, сухость и скуку официальных учебников по той же самой «социологии молодежи». Так, например, особое удовольствие получаешь, когда видишь, как на твоих глазах студенты начинают понимать, что можно говорить о себе, а не о какой то отчужденной и неясной толпе, с чужим именем «молодежь России».
Значит, в первую очередь это нужно тем, кого мы стареемся вовлекать в нашу профессию и особый стиль жизни, который так и называется. В этом же ключе можно понять и «публичное лицо» социологии, в которой существую. Кроме того, приобщение к социологическому этосу мне необходимо потому, что помогает сохранять необходимый критический строй мысли и целостность личности.
А как же назвать эту социологию, этот круг, к которому себя отношу? Если следовать классификации Майкла Буравого (и ей ограничиваться), скорее всего- это и есть публичная социология. Наш центр никогда не отказывался и не отказывается работать с государством и другими социальными агентами. И, по правде говоря, никто нам не мешал писать честные отчеты. Другой вопрос - кто еще кроме нас с заказчиком их читал (может, и заказчик то не читал). Но даже если и он/она одни прочли – тоже неплохо. Важнее было всякий раз включиться в обсуждение и разъяснение, чтобы не участвовать в административных мерах «по следам исследования».
И здесь уже вопрос, который вне сферы моей компетентности. Знаю, что существует мнение, что нельзя вообще работать с властью, потому что в любом случае ты работаешь на поддержание системы. Как мне сказал мой недавний информант - скинхед: «так просто деньги никто не платит, раз вам заказали исследование, значит его результаты будут работать на тех, кто заплатил». И с этим трудно поспорить, трудно у нас – в России.
Еще одна фобия (может быть только моя) – фобия ненужности и невостребованности, и как следствие – признание себе в том, что занимаешься социально незначимым и неважным делом. Тогда ответ на вопрос может заключаться в доказательстве того, что на самом деле вся другая социология может и не нужна, а та, в которую мы(я) включены(на) как раз наоборот. Вероятно, что такой мой ответ объясняется тем, что я мало включена в существующие в нашем сообществе дебаты вокруг различных институциональных форм, плохо понимаю расстановку сил, совсем не разбираюсь в административно властных играх… Последнее не в плюс, а в минус.
Итак, говорить о «публичном» лице российской социологии, следовательно, не могу. Могу и главное хочу обозначить, как понимаю, для кого и для чего существуем мы – те социологи, к которым отношу себя и тех, кого отношу к своему кругу (не вокруг меня, а соре тот, к которому я примкнула). Наше сообщество мало институциализировано и неформально, хотя существует НИЦ «Регион» и исследовательская сеть. Социология для многих из нас – стиль жизни и стиль мышления о жизни. Поэтому, наверное, мы существует внутри нее, часто в ущерб как себе, так и «социологии». Таким образом – можно предположить, что это некое профессионально-интеллектуальное пространство, помогающее выжить тем, у кого, по выражению М.Буравого , устойчивая доминанта (очаг возбуждения) социальной совести (обостренное чувство справедливости-несправедливости). Что нас объединяет особый тип социальной чувствительности и интереса к происходящему, искренняя любовь к жизненной разности, и радость от разрушения устойчивых стереотипов обыденного знания и присущих ему классификаций. Может, есть где-то другое социальное пространство для жизни подобных существ, я не знаю. И мой опыт общения с западными коллегами говорит о том, что своих можно встретить везде…
В это смысле публичную социологию можно понять, как поиск своих (индивидов. сообществ, аудиторий), их стремление к кооперативному (солидарному) социальному действию и противодействию манипуляциям. Свои нуждаются в интеллектуальной, духовной и моральной поддержке, что достигается через сопричастность, сопереживание общего исследовательского или образовательного опыта. Разве не достаточно того, что мы будем нужны друг другу, и тем самым будет участвовать в воспроизводстве социологического этоса?
И еще. Мой исследовательский опыт подсказывает, что в нашем обществе есть потребность и в той «публичной социологии», о которой прямо говорит Майкл Буравой. В каждом своем исследовании мы сталкиваемся с множеством молчащих (немых), не слышащих (глухих), невидимых и слепых групп. Никто, кроме нас не может (да и не захочет) помочь им заговорить, услышать, сделать их видимыми и зрячими. Так, например, в последнем проекте по изучению сельской бедности мы столкнулись с новыми бомжами. Новыми, потому, что у них есть свои дома, семьи и сфера занятости. А еще, шестеро из десяти сельских женщин-бомжей – беременны. Они активно отозвались на национальный демографический проект. Может быть, кому-то будет интересно их послушать? Или, например, поинтересоваться у сельских учителей, почему до половины учащихся номинируются, как дети ЗПР (задержка психического развития), а чаще зовутся просто «дебилами»? Или, например, обратить внимание на то, что подъем рождаемости идет не за счет среднего или выше среднего класса, а за счет бедных и беднейших? Это интересно не только с точки зрения необходимости преодоления бедности, но и в плане физического и морального здоровья будущих поколений. Перечень молчаливых и невидимых групп можно продолжить: больные наркоманией, больные СПИДом, выпускники детских домов, освободившиеся из мест заключения. Не буду продолжать перечень, а то получится, что перечисление через запятую будет понято, как признание этих групп в качестве «групп риска». Потому что, к невидимым группам может быть отнесена и вся современная молодежь, которой мы занимаемся. Ей манипулируют, руководят, мобилизуют, формируют в бригады и колонны, но мало реагируют на ее внутреннее разнообразие, непохожесть, несводимость к единой и молчаливой толпе. Думаю, что очень скоро ее захотят послушать, лишь бы поздно не было.

2. Майкл Буравой разделяет академическую, критическую, прикладную и публичную социологию по типам основных задач и аудиторий, или
потребителей социологической информации. Какое разделение труда сложилось в современной отечественной социологии? Какую бы
классификацию предложили вы? Чем различаются между собой эти виды социологического труда?

Начну со ссылки на идею М.Буравого о том, что «критическая социология – это совесть профессиональной социологии, так же как публичная социология является совестью прикладной социологии». То, что происходит на соцфаке МГУ в этом смысле очень симптоматично и непосредственно отражает реально существующее разделение труда в отечественной социологии. В латентном виде конфликт /кризис социологического образования характерен для всех социологических факультетов/кафедр российских (а может не только российских) университетов. Социологическая профессионализация предполагает разные пути/тропы/дороги вхождения в компетенцию. Все дальше и дальше друг от друга расходятся пути теоретической/академической (или того, что называют этим именем), «преподавательской» (а как еще назвать?) и включенной социологии (хотела написать практической, но уж больно далеко это название от смысла, которое вкладываю). Есть еще административная (или номенклатурная), полит технологическая (или электоральная), пиар социология, маркетинговая социология (в учебных программах именуемая маркетинговые исследования, но базовые идеи, имена, методологии и тем более техники - общие!), набирает силу попсоциология. Список можно продолжить: консалтинговая, экспертная, непрофессиональная (кто только не проводит соц.исследования!).
Вряд ли стоит вставать в позу и отделять «настоящих» социологов от «имитаторов», внутри более или менее согласованных академических кругов существует свой Гамбургский счет, и в принципе понятно, кто - чего стоит. Для нас (меня) более актуально другое разделение. Самая важная проблема, на мой взгляд, в том, что в социологическом образовании основной разлом происходит по линии: исследователи vs преподаватели.
Насколько я знаю, во многих российских университетах исследователи (более или менее автономные, не обязательно даже институционально организованные) были с кафедр социологии (факультетов) мягко говоря, подвинуты. Их «нездоровый» энтузиазм и живые примеры явно мешали/мешают ведению «нормального» процесса обучения. С другой стороны, исследователи - преподавателей тоже не очень жалуют. Работать в поле преподаватели, как правило, не любят, считают себя экспертами во всем, сложно уживаются в другой, мало иерархичной, структуре. Такая вот взаимная нелюбовь/недоверие. Конечно, речь идет только о традиционных социологических факультетах и кафедрах. В новых Университетах, хочется верить, этот конфликт, если и существует, (он не может не существовать), то преодолевается в пользу обеих сторон. Студенты же соцфаков по большей части ориентированы именно на исследования (и это их право), чаще всего - на маркетинговые: совсем другие деньги и правила. Как и практикующие психологи, посещающие бесчисленные тренинги, студенты-социологи ждут и требуют: дайте же нам наконец тесты, анкеты, научите скорей, как проводить фокус-группы и писать правильные справки. А как насчет теоретических мастер классов? Дискуссий? Не знаю, не уверена. Хотя конечно в каждой группе есть несколько звездочек, и это повышает мотивацию, прибавляет сил, чувствуешь, что не зря и пр. НО, что греха таить, все чаще подумываю: а не уйти ли с преподавания? Потому как все меньше и меньше удовольствия, все меньше и меньше реализации и куража. А если и это покинет, то с нашей зарплатой (куда денешься?) вообще неясно как отвечать себе на простой и такой животрепещущий вопрос: зачем?
Долог путь из рабства, 40 лет не меньше. Отвыкнуть обслуживать – это не только мудрость, но и мужество. А как научить – НЕ обслуживать, если так долго и всячески обслуживали? И как побороть плохую репутацию самой профессии, которая не столько суть наследие советской партийно-съездовской «социологии», сколько испорченное «поле», всякий раз остающееся после политтехнологических экспериментов и ПиаР акций? Разве можно наивно верить в то, что всем можно объяснить, что есть социология и «социология»?

Андрей Алексеев Ответы на вопросы круглого стола

2008-01-14T09:58:00.000-08:00

Андрей Алексеев
Социологический институт РАН (Санкт-Петербург)

Ответы на вопросы круглого стола
Майкл Буравой инициирует - не впервые в истории мировой социологии - преодоление сайентистских канонов, узкого профессионализма и дисциплинарной ограниченности и выступает за социологию открытую «всем ветрам» общественной жизни, за социологию «для публики» и в защиту человека и человеческих общностей от государственного или рыночного диктата.

Публичная социология как стиль
«Социология публичной сферы» и «публичная социология», по-видимому, не одно и то же.
Насколько я могу судить, Майкл Буравой инициирует - не впервые в истории мировой социологии - преодоление сайентистских канонов, узкого профессионализма и дисциплинарной ограниченности и выступает за социологию открытую «всем ветрам» общественной жизни, за социологию «для публики» и в защиту человека и человеческих общностей от государственного или рыночного диктата. В такой социологии повышается роль активистских методов, иногда даже происходит сращивание социального исследования и социальной самоорганизации, как, например, в «социологии действия» Алена Турена. Само по себе это движение общественной науки в сторону человека и гражданского общества – явление прогрессивное.
В какой мере это актуально для российской науки? Ее зависимость в советские времена - от государственных, в постсоветские - от рыночных, а ныне - все больше от тех и других влияний в принципе может частично преодолеваться гражданственно ориентированными и нравственно мотивиро-ванными социальными исследователями.
Романтический настрой зачинателей новейшей российской социологии, пожалуй, имеет шанс возродиться в поколении, идущем на смену штатному составу современного академического и университетского истеблишмента, Что, впрочем, будет плодотворным лишь при условии творческой переработки профессионализма, накопленного предшествующими поколениями.
Публичная социология не должна быть некой антитезой другим жанрам социального исследования – тем ли, что выделены М. Буравым, или каким-либо иным. Это - своего рода стилевая характеристика, настрой, интенция, реализуемая в разнообразных социологических практиках.
10.12.2007

Публичная социология - открытая социология
Настоящие заметки написаны “по следам” Круглого стола “Что такое “социология публичной сферы””, происходившего в рамках ежегодной конференции Сообщества профессиональных социологов (СоПС) на тему “Социология в современном российском обществе: диагноз тенденций и перспектив” (Москва, 15 декабря 2008 г.)
***

Что такое “социология публичной сферы”? Вообще-то, если обратиться к семантике слова, то в переводе с английского public своим первым значением имеет “общественный” (а уж вторым — “публичный”, в смысле — принадлежащий всем, общедоступный). Например: public opinion = общественное мнение. Получается — “социология общественной сферы”, что, понятно, тавтология, или “масло масляное”.
Социология, по определению, занимается обществом, публичной, а не приватной (частной) сферой человеческой жизнедеятельности, частной же сферой занимается лишь постольку, поскольку та имеет общественное значение или социально обусловлена. Таким образом, вряд ли уместно словоупотребление “социология публичной сферы”.
Другое дело — “публичная социология” (public sociology). Этот термин недавно введен в оборот видным американским социологом Майклом Буравым. И, надо сказать, буквально за несколько лет приобрел чрезвычайную популярность, а выдвинутые М. Буравым идеи вызвали волну обсуждений и дискуссий в мировом социологическом сообществе. Не миновала эта волна и российских социологов. Именно о “публичной социологии” шла речь и на упомянутом выше Круглом столе, в декабре 2007 г.
Так что же такое “публичная социология”? «Отец» концепта (и термина) обсуждает его в эпистемологическом контексте, точнее — выстраивает систему понятий, отображающую четыре усматриваемых автором типа знания: профессиональное (professional), прикладное (policy), публичное (public) и критическое (critical).
(М. Буравой говорит о разделении именно социологического труда, но в равной степени эта дифференциация применима, наверное, и к другим обществоведческим дисциплинам).
Такая классификация типов знания далеко не самоочевидна (как, скажем, подразделение науки на фундаментальную и прикладную или, например, социологии - на теоретическую и эмпирическую). Но она, эта классификация, становится “прозрачной”, если обратиться к предложенному М. Буравым модельному представлению, в основе которого — различение социологического знания:
а) по характеру : инструментальное знание versus рефлексивное знание, и
б) по адресу: академическая аудитория versus вне-академическая аудитория.
В таком случае, по М. Буравому, оказывается, что:
— профессиональная социология есть инструментальное знание для академической аудитории;
— прикладная социология есть инструментальное знание для вне-академической аудитории;
— публичная социология есть рефлексивное знание для вне-академической аудитории.
— критическая социология есть рефлексивное знание для академической аудитории;
Автор подчеркивает, что это типы идеальные, в “чистом виде”, пожалуй, невозможные; их границы не стабильны, понятия перетекают друг в друга. Кроме того, в рамках каждого типа, как такового, возможно доминирование аспекта, соответствующего любому иному или даже этому самому типу.
Например, в профессиональной социологии, как таковой, могут быть выделены “подразделы”: профессиональной, прикладной, общественной (публичной) и критической социологии, -- или, лучше сказать, ее, профессиональной социологии, аспекты, направления деятельности. Иначе говоря, в каждой клетке концептуальной матрицы отражено также и целое (а не просто нечто состоит из разных частей). Так что, можно выделить уже не только четыре типа, а также и 16 “подтипов” социологического знания (или труда), что вместе составляет целостность.
Теперь попробуем разобраться в соотношении указанных инновационных различений и привычных, устоявшихся размежеваний социологического знания, вплоть до контраста парадигм.
Понятно, что теоретическая социология адресуется скорее академической аудитории. Эмпирические же элементы представлены в знании, предназначенном как академической, так и вне-академической аудиториям, т. е практически во всех типах социологического знания
Известное различение фундаментальной и прикладной науки также нетрудно соотнести с типологической моделью Буравого. В том смысле, что прикладная социология — она и есть прикладная. Но профессиональная, критическая или публичная вовсе не обязательно фундаментальны.
Оппозиция так называемых “количественной” и “качественной” социологий, и типологическая матрица Буравого, как нам кажется, независимы друг от друга. В особенности, если говорить об антитезе только “жестких” и “мягких” методов, а не о всем богатстве различий двух социологических парадигм. Если для инструментального знания (напомним: профессиональная и прикладная социологии) сомневаться в равноприменимости тех и других методов не приходится, то ведь и рефлексивное знание (критическая и публичная социологии) неизбежно опирается на эмпирическую базу, образуемую как социологическими измерениями, так и качественными наблюдениями.
То же можно сказать и о (тесно кореллирующих с оппозицией количественных и качественных методов) различениях “социо-” и “антропоцентричной” социологии, “макро-” и “микросоциологии“ “структурирующей” и “интерпретативной”, “объективной” и “субъективной”, “бесчеловечной” и “гуманистической”, и, наконец, в терминах, которые предпочитает автор этих строк, -- “субъект-объектной” и “субъект-субъектной” социологии.
(Здесь не будем углубляться в проблему соотношения двух, как мы полагаем, не конкурирующих, а взаимодополняющих парадигм “количественной” и “качественной” социологии; эта проблема, как мы считаем, может быть решена лишь путем введения третьего компонента, задающего меру указанному соотношению, иначе говоря — путем достраивания этой “пары” до системной триады , где третьим элементом, по-видимому, выступает социальная философия).
Итак, хоть “объективная” (субъект-объектная), хоть “субъективная” (субъект-субъектная) социология может быть в равной мере (но в разных отношениях) — профессиональной, прикладной, критической и публичной.
Здесь заметим лишь, что известное тяготение к последней имеют акционистские подходы (методы) в социологии (одним из наиболее ярких примеров может служить “социология действия” А. Турена). Но к этому вопросу вернемся при обсуждении публичной социологии, как таковой.
То обстоятельство, что типология Буравого как бы инвариантна относительно традиционных различений родов и типов социологического знания, лишь подтверждает ее не только оригинальность, но и эвристичность. То есть введение характерологического измерения (знание: инструментальное - рефлексивное) и адресного измерения (аудитория: академическая - внеакадемическая) и их пересечение дают новый эпистемологический срез “тела” общественной науки.
Теперь обратимся собственно к понятию публичной социологии. Уже из сказанного ранее (вслед за Буравым) ясно, что антитезой ни профессиональной, ни прикладной, ни критической социологии — публичная не является. То есть правомерно говорить об элементах “публичности” в любом из других типов социологии и, соответственно, об элементах этих других (при возможном даже доминировании) в рамках публичной социологии, как таковой. Но нас интересует здесь истолкование самого понятия публичная социология.
Рассмотрим “веер” возможных и, заранее заявим, релевантных нашему предмету трактовок:
— публичная социология — в смысле общественная (о чем уже шла речь). Говорить об общественной социологии (и даже пользоваться таким обозначением как термином), на наш взгляд допустимо, указывая тем самым на то, что не всякое социологическое знание, строго говоря, является общественным — в плане направленности на служение обществу в целом, а не какой-либо его части (скажем, элите, будь то научная, политическая, деловая...);
— публичная социология — в смысле преимущественного сосредоточения на решении таких научных проблем, которые вырастают из... или стимулируются необходимостью разрешения актуальных общественных проблем и, так или иначе, способствуют преодолению (разрешению…) возникающих в обществе диспропорций, конфликтов, противоречий; это -- в отличие от изысканий, представляющих интерес исключительно для социологов. Можно сказать, что это актуализированная, или проще — актуальная социология;
— публичная социология — в смысле непосредственной предназначенности результатов научного изыскания публике (ну, скажем, подобно тому, как “публике” предназначены театр или литература); публичная, т. е. рассчитанная на публичное восприятие, и в пределе — общедоступная; во всяком случае — не тайная, не “эзотерическая”, а прозрачная также и для непрофессионалов. Можно сказать также, наверное: демократическая социология;
— публичная социология — в смысле интерактивности: а) между исследователем и объектом изучения, который — в случае социологии — сам по себе есть субъект, выделенный на определенном уровне общности, или же (при другом методологическом подходе) некоторая реальная или номинальная группа людей; б) между исследователем и обществом, как потребителем социологической информации. Публичная социология есть, таким образом, диалогическая социология ;
— публичная социология — в смысле активной жизненной и научной позиции исследователя, в смысле непосредственного вмешательства в общественную жизнь, использования методов деятельного участия, включенности в общественные движения, обращенности лицом к гражданскому обществу, защиты трудовых и социальных прав и т. д. Можно сказать — гражданственная социология ;
— и, наконец, публичная социология как открытая социология. Этим последним определением перекрываются объем и содержание ряда иных определений, приводившихся выше. Открытая для людей, как информантов исследователя, как его партнеров в изыскании и как потребителей социологической информации. Социология, открытая “миру” как предмету отображения, ансамблю акторов и адресу обращения.
Открытая “всем ветрам” общественной жизни, социология -- для публики и в защиту человека и человеческих общностей от государственного или рыночного диктата (как формулирует М. Буравой). Независимая социология (хоть абсолютная независимость и невозможна...). Открытая также и по отношению к другим областям знания, для междисциплинарных подходов.
Свободная (разумеется, относительно...), а точнее — преодолевающая давление со стороны как внешних для социального института науки сил, так и “изнутри” профессионального сообщества, (имея в виду всевозможные писаные регламенты и неписаные обыкновения).
Итак, открытая социология, в сущности, может рассматриваться как интегральное определение социологии публичной, или общественной. Причем важно, что это не ценностная, а объективная характеристика, выводимая из самого предмета рассмотрения, а не приписывающая предмету некие позитивные (с точки зрения аналитика) качества.
Публичная, общественная, открытая социология, будучи идеальным типом (как, впрочем, идеальными типами являются и все остальные…), есть некоторая точка отсчета и некий аттрактор, своего рода потенция адекватных взаимоотношений социологии и общества.
Как уже отмечалось, публичная социология не есть некая антитеза другим жанрам (типам) социального исследования. Нам представляется, что это — своего рода стилевая характеристика, настрой, интенция, реализуемая в различных социологических практиках.
М. Буравой рассматривает разнообразные связи и взаимозависимости разных типов социологического знания. Особенно интересен его анализ взаимодействия и возможных противоречий между инструментальными и рефлексивными социологическими практиками. Афористична и точна его формула: “Критическая социология — это совесть профессиональной социологии, так же как публичная социология является совестью прикладной социологии”.
(Классическими примерами критической социологии могут служить: “Причуды и слабости современной социологии и родственных наук” П. Сорокина — 1956, “Социологическое воображение” Ч. Р. Миллса — 1959, “Наступающий кризис западной социологии” А. Гоулднера — 1971).
Всякий тип социологического знания (или труда) можно охарактеризовать и через ту крайность, в которую он может впасть. Например, профессиональное знание — в узкий профессионализм, “науку для науки”, сайентистский догматизм и т. п. Прикладное знание — в сугубый прагматизм, сужение концептуальных горизонтов, сервилизм (от “заказной социологии” к “чего изволите”...). Наверное, свои “крайности”, возможность доведения до абсурда имеют и те типы социологического труда, которые продуцируют рефлексивное знание (критическая и публичная социологии).
Как подсказывает уже здравый смысл, “все хорошо в меру”. А коль скоро мера не соблюдена, возникает опасность обращения в собственную противоположность.
Публичная социология охарактеризована нами выше как открытая во многих отношениях (включая и актуальность, и демократичность, и диалогичность, и гражданственность...). Можно сказать, что отсутствие всех этих качеств, полный отказ от названных элементов публичного (или общественного) в любом из типов социологического знания превращает это знание в квази-научное. Скажем так: “закрытая” (относительно общества) социология перестает быть социологией.
Постановка вопроса о публичной социологии представляется весьма актуальной и своевременной для российской социальной науки. Здесь стоит обратиться к не столь уж давней предистории.
Примерно 25 лет назад автором этих строк была предложена модель, претендующая “схватить” логику развития советской социологии от конца 1950-х гг. до начала 80-х. В ней фигурировали 4 полюса, между которыми — от одного к другому — совершалось “движение” тогдашней социологии (притом, что в разные периоды доминирующий полюс никогда не оставался единственной точкой притяжения).
Эти полюса определялись как: 1) Идеология; 2) Реальность; 3) Наука; 4) Управление. Движение от первого полюса ко второму (рубеж 1950-60-х гг.) было условно названо “секуляризацией”; от второго к третьему — “сайентификацией” (60-е гг.); от третьего к четвертому — “прагматизацией” (70-е гг.); и от четвертого обратно к первому (конец 70-х гг.) — “реидеологизацией”.
Таким виделся “маршрут” советской социологии, оглядываясь на него из рубежа 1970-80-х гг. Автор этих строк тогда полагал, что можно, в соответствии с отмеченным выше, говорить о последовательных функциональных приоритетах: гражданственная, исследовательская, управленческая, идеологическая функции социологии.
Весьма критичный настрой создателя этой модели подводил к следующей формулировке вывода (1981): “...По мере этого четырехфазного развития, отдельные частицы “тела” Социологии стремились осесть (и иногда это удавалось) на том или ином полюсе. Впрочем, чаще всего, увлекаемые движением, эти частицы отставали в своем самосознании от действительного своего положения и бытия: академические ученые остаются в убеждении, что они все еще имеют дело с Реальностью; социальные планировщики тщатся считать себя Учеными; идеологические пустобрехи мнят себя Управителями общественных процессов. Кто-то и впрямь ближе к Науке, чем к Управлению. Кто-то к Управлению ближе, чем к Идеологии. И только к Реальности уже никто не ближе, чем к чему-либо другому...”.
Далее автор пытался заглянуть в будущее: “Такая логика развития социологии, переплетенная с логикой общественного развития (и решающим образом обусловленная последней), подсказывает необходимость нового прорыва к реальности. Этот прорыв может произойти в 80-х годах, но, конечно, не в силу внутринаучных причин, а под давлением хода общественной жизни”.
Насчет “хода общественной жизни” автор почти угадал, а вот насчет “нового прорыва к реальности” — ошибся. Здесь не станем обозревать всю аналитическую и критическую литературу относительно современного состояния и перспектив российской социологии. Они мало утешительны. В свете концепции М. Буравого, можно сказать, что социология в России за последние 20 лет продвинулась в основном в плане производства “инструментального знания”.
С одной стороны, наметился выход — особенно среди научной молодежи, имевшей возможность стажироваться за рубежом, — на уровень мировых профессиональных стандартов. С другой стороны, массовая подготовка специалистов на многочисленных, возникших в 90-х гг., социологических факультетах российских вузов оказывается ниже всякой критики. (Об этом лишний раз свидетельствует выявившаяся в минувшем году позорная ситуация с преподаванием социологии в ведущем вузе страны — Московском гос. университете).
Налицо дальнейшая профессионализация и в сфере прикладной социологии. Однако зависимость исследователей-прикладников от заказов хоть властных, хоть бизнес-структур такова, что говорить здесь о прогрессе можно лишь с очень серьезными оговорками. “Все на продажу” — вплоть до фальсификации социологических данных (если это не грозит скандальными разоблачениями, например, в электоральной социологии).
Строго говоря, прикладная социология оказывается, сплошь и рядом, ближе к полит- и пиартехнологиям, или к маркетингу, чем к любому из других типов социологического знания. Характерно, что в значительной своей части прикладная социология является социологией, закрытой от общественности (обязанной хранить коммерческую или “государственную” тайну).
Зависимость науки (и не только прикладной...) в советские времена — от государственных, в постсоветские — от рыночных, а ныне — все больше от тех и других влияний, приходит в нарастающее противоречие с идеалами свободной науки (будь то университетская, будь то академическая, будь то “фирменная”...). Пожалуй, дело идет к тому, чтобы у социологии в России вновь появилась “идеологическая функция”...
Дело критической академической рефлексии является уделом слишком малой части социологического сообщества (причем иногда вовсе не тех социологов, что работают в Университетах или в академических институтах). Можно сказать, что “совесть” профессиональной социологии примолкла. А как же “совесть” прикладной социологии?
В какой мере можно сегодня говорить об актуальности, демократичности, диалогичности, гражданственности социологии — этих атрибутах (как мы пытались показать) публичной, общественной, открытой социологии?
Нами здесь не ставится задача проанализировать состояние современной российской социологии. Это — не тема настоящих заметок. Нам кажется, что сама по себе корректная постановка этого вопроса, в свете концепции М. Буравого об инструментальном - рефлексивном характере социологического труда и об академической – вне-академической аудитории социологического знания, может считаться достойной задачей для нынешних заметок. В меру сил мы постарались эту задачу решить.
Попробуем поставить еще и такой вопрос: возможно ли процветание таких типов социологического знания, как профессиональная, критическая или прикладная социология, при недоразвитости социологии публичной? Здесь ответ однозначен - нет. А стало быть, усилия к достижению открытости, во всем многообразии значений этого слова (которому мы постарались придать терминологический статус), являются залогом полноценного развития социологии в целом, а не только какого-то ее отдельно взятого “публичного” сектора.
Относительная «не публичность», замкнутость, “закрытость” современной российской социологии, при всех ее претензиях на значимую роль в объяснении и прогнозировании общественных процессов и в определении траекторий развития нашего общества, не может быть преодолена какими-то воздействиями извне, а только изнутри, инициативами самих социологов.
Это могут быть инициативы в постановке актуальнейших исследовательских задач, в выборе оригинальных и интерактивных методов, в ответственных взаимоотношениях с объектом исследования, во встречном давлении на заказчиков, в отказе от сделок с профессиональной совестью, в организации “социологического просвещения” (социологическая неграмотность населения может сравниться разве что с юридической), в коллективном противодействии попыткам подмены науки идеологией и создания квази- профессиональных объединений и структур , в деле активизации исследовательских комитетов Российского общества социологов и в прорастании новых “социологических ростков” гражданского общества.
Отвечая на анкету Полит.ру 31 декабря 2007 г., В. А. Ядов на вопрос «Какое научное событие социологии в 2007 году Вам больше всего запомнилось, показалось наиболее интересным?», ответил так:
«Два события я вижу особо важными, и оба они стимулировали некоторую активизацию социологического сообщества. Прежде всего, это публичное обсуждение состояния социологического образования и госстандартов по социологии, что было вызвано «бунтом» группы студентов социологов в МГУ. Другое примечательное социальное действие – судебный иск Федерации профсоюзов к члену РОС Карин Клеман, в котором профчиновники требовали сатисфакции за ущемление их достоинства. Автор написала, что ФНПР не поддержал забастовку рабочих Автоваза. Социологи исследовательского комитета РОС «Социология труда» подали в суд свое обращение, и профсоюзники проиграли процесс. Более того, канцелярия Президента поручила контрольному управлению Министерства по труду изучить проблему и представить свои предложения. Сейчас формируется рабочая комиссия с активным участием социологов. В числе других вопросов она должна сформулировать поправки к Трудовому кодексу»
Примечательно, что Ядов без колебаний отнес оба эти события к «научным». Это как раз и была та самая публичная социология.
…Автор этих строк является “пессимистом по наблюдениям, но оптимистом по убеждениям”. Резервы активности гражданственно ориентированных и нравственно мотивированных социальных исследователей, как нам кажется, все же далеко не исчерпаны.
Здесь хочется вспомнить о романтическом настрое зачинателей новейшей российской социологии в 1960-е гг. Может ли он возродиться 40 лет спустя — в новом качестве и в новых людях?
Нам представляется, что большинство социологов среднего поколения ориентированы ныне скорее на инструментальное знание, чем на рефлексивное, т. е. на профессиональную и прикладную социологии, а не на критическую и публичную. Может быть, смена преобладающих в нынешнем социологическом сообществе ценностных ориентаций, произойдет в том поколении, которое сейчас еще на студенческой скамье?
Во всяком случае, от предшествующих поколений социологов здесь многое зависит. Они могут способствовать этому процессу — путем передачи эстафеты не только профессиональных знаний и умений, но и ценностного и этического багажа, а также ответственного отношения к своей профессии.

8.01.2008

Сергей Ерофеев Ответы на вопросы круглого стола

2008-01-14T09:54:00.000-08:00

Сергей Ерофеев

Казанский государственный университет (Казань)

Ответы на вопросы круглого стола
Существует ли социология для общества – вопрос непростой, поскольку прямого общественного заказа на нее в России нет. Вместе с тем, люди привыкают к наличию некого социологического элемента в содержании медиа, хотя часто он воспринимается не как один из голосов в гармонии, а как «фон» или декорация....

1. Для кого и для чего сегодня существует социология в России? Каково «публичное лицо» современной российской социологии?
С определенной долей уверенности можно сказать, что, несмотря на отсутствие принципиального институционального изменения наподобие того, которое произошло в странах Восточной Европы, социология в России существует в первую очередь для самих социологов. Люди этим зарабатывают себе на жизнь, с помощью социологии получают групповое и, более того, внегрупповое признание и стремятся к воспроизводству социологии как академической дисциплины, исследовательской практики и части интеллектуальной культуры индустриального и постиндустриального общества. Существует ли социология для общества – вопрос непростой, поскольку прямого общественного заказа на нее в России нет. Вместе с тем, люди привыкают к наличию некого социологического элемента в содержании медиа, хотя часто он воспринимается не как один из голосов в гармонии, а как «фон» или декорация. Можно полагать, что, будучи так или иначе артикулированным в информационном поле, этот фон может стать частью «переднего плана», вполне инструментальной частью применительно к задачам политической аргументации и манипуляции. И в этом заключается надежда социолога на большую собственную востребованность и на пополнение ресурсов воспроизводства дисциплины как социологии для социологов. Социология для социологов, если под последними понимать более широкий круг интеллектуалов, имеющих склонность к социокультурному анализу, вполне может существовать как относительно герметическая практика, не выходящая за пределы спецсеминаров. В этом смысле, при ужесточении политического режима социологи вполне могут стать новым «поколением дворников и сторожей», были бы политические и финансовые условия для производства малотиражных изданий.
Социология для университетов существует как часть общей схемы сохранения преемственности столь превозносимого «фундаментального российского образования». Здесь вовсе не требуется анализ конкурентоспособности кафедр и положения отечественной науки в контексте мировой. «Гуманитарная операция» по спасению кадров 1980-х гг. прошла относительно безболезненно, новые слова заменили старые, при этом наметилась перспектива смены поколений без превращения отечественной социологии в открытую миру науку, в академико-административном плане основанную на принципе заслуженности (merit-based). Существующие институты публикаций вполне удовлетворяют этим требованиям и не требуют коренной перестройки. Разумеется, большой вклад в такое положение дел вносит популярность университетской социологии как механизма дополнительной легитимации субъектов власти – как на институциональном, так и на персональном уровнях, когда, например, депутату приличнее иметь степень, чем обходиться без таковой.
Существует ли социология для (гражданского) общества? На Западе нам бы ответили: «и да, и нет». Для западного общества научность социологии давно общепризнанно относительна, что не умаляет ее легитимности как средства получения нового знания о состоянии и перспективах развития того, что окружает среднего западного обывателя. Социология, как и свобода слова, является частью того воздуха, которым дышит человек, не замечая ее. В России социология для общества в целом пока почти не стала чем-то большим, чем анкетирование населения и предвыборные рейтинги. Тем труднее говорить о том, стала ли социология «чем-либо» для гипотетического отечественного гражданского общества (или она скрытно готовит его пришествие?). Для ограниченной части населения, людей, которые хотели бы себя позиционировать как основа гражданского общества вне зависимости от того, являются ли они националистами, либералами, либертарианцами или социалистами, социология пока существует по преимуществу окказионально: если есть желание и возможность привести социологическую аргументацию, то социология скажет свое тихое слово. При этом система референций не обязательно будет соответствовать таковой в рамках международного социологического дискурса – достаточно упомянуть в качестве социолога хоть Сорокина, хоть Гидденса, хоть Лотмана, хоть Ильина. В данной среде социология не возбраняется, как, например, не возбраняется отстаивать идеи особого пути России с хоть с Марксом, хоть с соборностью на устах, уютно себя чувствуя в европейском платье и пользуясь европейским мышлением.
Для власти социология существует «на всякий случай». На ум идет ассоциация с домохозяйкой, которая, когда у нее ломается унитаз, на помощь зовет не сантехника, а шамана. Ничего обидного в адрес шаманов, поскольку здесь тоже присутствует понятие профессионализма. Причем в области современной шаманической медийной манипуляции и приемы тоже бывают вполне «современные» (а именно «модерные», классического образца начала ХХ века – здесь скорее приходит на ум передовая административная и социально-регулятивная практика Запада, в определенной своей части столь успешно применявшаяся с 1910-1920 гг. большевиками в первую очередь в целях собственного внутреннего контроля). То есть в случае с российской властью-домохозяйкой речь идет о подмене решения, основанного на реалистическом анализе и применении общепринятых в современной сантехнике стандартов (например, точном знании того, какие нужны запчасти), решением на основе эстетического посыла. При этом нечто иногда может «получиться», что, впрочем, не решает проблемы в долгосрочной перспективе. Для такой перспективы есть швейцарские банки и социология, сколь далекими относительно друг друга не казались бы эти институции, – на всякий случай.

2. Майкл Буравой разделяет академическую, критическую, прикладную и публичную социологию по типам основных задач и аудиторий, или потребителей социологической информации. Какое разделение труда сложилось в современной отечественной социологии? Какую бы классификацию предложили вы? Чем различаются между собой эти виды социологического труда?
На основе написанного выше можно продолжать дискуссию о классификации Буравого, разве что публичной-то тут как раз и не хватает.

3. Что, с вашей точки зрения, входит в сферу публичной социологии? Как бы вы определили границы этого направления?
«Когда я стану великаном» (фильм начала 1980-х гг. с юным Ефремовым-младшим в роли школьного underdog?), то социологов будут приглашать на ТВ так же часто, как и современных «политологов». В идеале, им бы регулярные публикации в популярных журналах и колонки в серьезных газетах наподобие того, как туда в конце 1980-х – первой половине 1990-х гг. прорывались исследователи культуры типа Артемия Троицкого. Может быть своя, социологческая, «Антропология» на канале «Культура» смотрелась бы весьма привлекательно, или Гордон вернулся бы на 1-й канал с программой о России 2030-го года, да в прайм-тайм, да с социологами. Вот они и границы – баумановский интерпретатор ненавязчиво, но неотвратимо присутствует на переднем плане медиа. Для этого не требуется в общении с реципиентом сложной статистики и системы референций, но такое «фундирование» должно чувствоваться – задача, гораздо более ответственная, чем поведение «критических» социологов в раках упомянутых выше спецсеминаров. Впрочем от социологии публичной сферы указанное, понятно, в принципе отличается как «нищета философии» от «философии нищеты».

4. По отношению к каким (какого рода) темам/проблемам публичная социология сегодня возможна и необходима? Какие техники и методы в рамках публичной социологии больше подходят для разработки тех или иных проблем?
Неуместных тем нет. Первоочередные – «общественное сознание», как сказали бы советские исторические материалисты, или, например, проблема энергии в поддержании сложности общества (нынешняя медиа-бомба Гомера-Диксона из Университета Торонто). Одна из техник публичной социологии, особенно с учетом возможностей дигитализации ТВ, – публичная презентация книг социологов. Метод адресации к междисциплинарности всегда на руку в обращении к диверсифицированной аудитории.

5. Вправе ли социология влиять на общество, участвовать в жизни социальных групп, инициировать социальные изменения и каковы пределы этого влияния?
Вправе: «что-что, а уж право-то Вы имеете» (Гафт в «Гараже»). Или: «ты, как мужчина, желающий стать женщиной, не можешь иметь детей, но ты можешь иметь право иметь детей» (Монти Пайтон, «Жизнь Брайана»). Это к вопросу о собственных внутренних пределах. Внешние же пределы могут определяться законодательством, если социология станет такой же опасной, как евгеника. Инициировать изменения сама по себе социология вряд ли сможет, но она же ведь предполагается в качестве части системы общественного влияния: даст бог, найдутся такие агенты политического поля, которые поймут, что вот такая-то социологическая загогулина на самом деле может стать рычагом, применимым к социальной системе в целях изменения ее конфигурации.

6. Можно ли говорить о своего рода «публичном повороте», о преодолении «кабинетной» работы в современной отечественной социологии (антропологии, культурологии, социальной науке в целом)? Если да, то насколько эта тенденция глубока, в какой степени затрагивает практики социологического исследования и письма? Если нет – почему?
Когда рождалась новая российская социология (образца 1990-х гг. в отличие от «старой» образца начала 1960-х и университетской преимущественно «квазисоциологии»), то для большинства ее субъектов поле неизмеримо превалировало над кабинетом, так что о каком повороте речь! Это, впрочем, не гарантирует ее большей публичности, как кабинетность, например, культурсоциолога, больше работающего с книгами и Интернетом, не закрывает ему путь к большей публичности. В рамках самой дисциплины «публичный поворот» как-то не укладывается в ряд других поворотов в социо-гуманитарных науках (культурный, лингвистический, прагматический). Это как если бы у нас была тайная кабинетная социология, и вдруг она поняла, что «все ее разные искусства при публике не значат ничего» (парафраз одного из стихов о милиционере Пригова), и надо что-то срочно делать. Если же публичный поворот «случился» с социологией, то это уже другая песня, и в первую очередь не про социологию.

7. Какой вам видится роль публичной социологии ближайших десятилетий?
Снова вспоминается покойный Пригов: в мире идет борьба простого со сложным. Последнее коренится в культуре метрополиса, где уже нет старых межкультурных границ (но могут быть новые, более сложные). Поддержание сложности требует, согласно Гомеру-Диксону, определенного запаса энергии. Применительно не к историческим социально-экономическим системам, а к социокультурной системе под названием Россия, а также к будущности социологии, это означает сохранение и приумножение энергии критического реализма для поддержания устойчивой сложности этой системы. Как, например, федерализм необходим для поддержания целостности системы (с целью избегания в противном случае неизбежного распада страны) на основе сохранения ее политической сложности, так социология должна стать частью публичного интеллектуального дискурса. Вот бы еще денег побольше на образование (и открытости оного) для того, чтобы аудитория через десятилетия была соответствующая!

Елена Здравомыслова Ответы на вопросы круглого стола

2008-01-14T09:33:00.000-08:00

Елена Здравомыслова
Европейский университет в Санкт-Петербурге, Центр независимых социологических исследований (Санкт-Петербург)

Ответы на вопросы круглого стола
Как правило, в реальной полевой работе критики становятся публичными социологами. Мне кажется, что в российском контексте при нынешнем уровне институциализации социологии в России такие разделения проводить не приходится.

1. Для кого и для чего сегодня существует социология в России? Каково «публичное лицо» современной российской социологии?
Российская социология воспринимается публикой как институция производства массовых опросов общественного мнения в отношении политики и электоральных процессов. Особенно часто социолог идентифицируется как профессионал, который может прогнозировать итоги выборов, политические предпочтения населения… Для самих социологов, слава богу, это не так. Хотя прикладники готовы согласиться с таким пониманием своей социальной миссии.

2. Майкл Буравой разделяет академическую, критическую, прикладную и публичную социологию по типам основных задач и аудиторий, или потребителей социологической информации. Какое разделение труда сложилось в современной отечественной социологии? Какую бы классификацию предложили вы? Чем различаются между собой эти виды социологического труда?

Я бы чуть иначе иначе парафразировала Буравого. ПО-моему в его случае речь идет не о прикладной социологии, а о маркетинговой.. Это важно, потому что прикладные исследования могут сочетаться с любыми другими вариантами. Кроме того, мне кажется не вполне убедительным его различение критической и публичной социологии. Как правило, в реальной полевой работе критики становятся публичными социологами. Мне кажется, что в российском контексте при нынешнем уровне институциализации социологии в России такие разделения проводить не приходится. Но вообще-то уместно говорить о постнациональной фазе развития социального и гуманитарного знания сегодня (Аппадурай), а мы все про национальную самобытность…

3. Что, с вашей точки зрения, входит в сферу публичной социологии? Как бы вы определили границы этого направления?

Я не думаю, что это направление. Я думаю это роль, которую берет на себя социология. Самое ее ядро – это ориентация на гражданское общество, на социальные проблемы людей. В этой связи я считаю, что инициативные гражданские организации – это «естественные союзники» социологии. А именно они в российском контексте имеют о ней весьма смутное представление. Тем не менее они сами порождают доморощенную социологию и ее надо профессионализировать.

4. По отношению к каким (какого рода) темам/проблемам публичная социология сегодня возможна и необходима? Какие техники и методы в рамках публичной социологии больше подходят для разработки тех или иных проблем?

Задача нашей публичной социологии на сегодня- способствовать формированию профессиональной социологии (т.е. работать над стандартами социологического образования, например, или ставить под сомнение позицию тех, что считает, что социология должна обслуживать власть и в этом заключается ее публичная рольб интегрировать российскую социологии в мировой дискурс ).

5. Вправе ли социология влиять на общество, участвовать в жизни социальных групп, инициировать социальные изменения и каковы пределы этого влияния?

Вправе – не в вправе - а «влияет» как дискурс. Это вопрос о связи знания и социальной реальности. Что тут сказать? Чрезвычайно важен вопрос о том, кто представляет социологию на общественной сцене в России и в мире. Это представительство не только персонализировано (по именам), но и институционализировано. Если это Левада-Центр, то это одно влияние, а если организация, которая назвала себя ССР – то другое.

6. Можно ли говорить о своего рода «публичном повороте», о преодолении «кабинетной» работы в современной отечественной социологии (антропологии, культурологии, социальной науке в целом)? Если да, то насколько эта тенденция глубока, в какой степени затрагивает практики социологического исследования и письма? Если нет – почему?

Эта тенденция началась еще в 1970е годы после студенческой революции 1968. Связано с неомарксизмом и новыми движениями, развитием постколониальной этнологии, изменением границ социальных наук, с появлением легитимацией в социологии таких подходов как акционистское исследование и проч. По-моему назад дороги нет, хотя взаимная критика этих установок – «на объективизм» и «участие»- будет продолжаться

7. Какой вам видится роль публичной социологии ближайших десятилетий?
Думаю что для нашего социологического сообщества - это развитие гражданских инициатив, и формирование профессиональной социологии. Такой двуликий янус

(Ниже публикуется статья, которая будет опубликована в одном из ближайших номеров журнала Current Sociology, текст любезно предоставлоен автором)

Zdravomyslova Elena

‘Make Way to Professional Sociology!’ or public sociology in the Russian context

The question ‘what should be done’ always has to be answered contextually. Sociology is a scholarly exercise sens frontiéres but the situation in national sociological institutions opens different perspectives. Thus the idea of public sociology invokes different responses in different scholarly settings. ‘Cultural translation’ may give public sociology a meaning that had never been intended by its adherents. Remember how the Marx’s 11th thesis on Feuerbach reflected in Soviet ideology.

Below I bring the ongoing discussion about public sociology into the Russian scene. First I present the context of the current debate about the status of sociology in Russia. Then I map the controversy between professional and public sociology. Finally I suggest my reading of the public sociology agenda in the situation of a fight for professional sociology using the case of sociological education.

In his manifesto Burawoy formulated a clear chain of arguments: 'Global threats of third wave marketization- global civil society-global sociology’. This chain, although appealing to my personal and professional view, is in my mind still an utopian and subjective wishful construction. It unifies entities that are not holistic but split and controversial. In order to test the thesis of sociological internationalism we have to take into account local contexts. More exactly, we have to take into account three aspects of these contexts: the political opportunities for the public sociology manifesto; the situation with civil society (as 'a natural location of sociology'); and the level of institutionalization of sociology. All three contexts frame the cultural translation of the public sociology manifesto to the Russian sociological scene.

Let’s have a look at the political context and public sociology claims. The political influence on the development of sociology and its critical zest is well known. The public self consciousness of sociology comes to the forth and fades to the background in a cyclic way. Public enthusiasm of Russian sociologists was obvious in the political thaw of the 1960s and in the late 1980s, during the democratic mobilization and enthusiasm of the perestroika. It was at this time that sociologists were active in democratization, were contributing to the cognitive work of social movements, civic initiatives and political parties. At that time Russian sociologists became conscious of the intertwining of their professional and civic commitments; they discussed the issues of sociological intervention (Alain Touraine) and action research (Andrej Alekseev) as well as the moral (civic) code of the sociologist (Yadov, Zaslavskaya). The reformist political elite officially rehabilitated sociology at the very end of 1980s and recognized publicly its role in the democratic reforms of perestroika. At this time public sociology was at the heart of the professionalization project of Russian sociology. In December 1987 the All-Union Center for the Study of Public Opinion (VTSIOM) headed by Yuri Levada was established by a special decision of the Central Committee of the Soviet Communist Party. Other research institutions were established as independent structures, new educational projects in the social sciences were launched, sociological departments in the state universities were established. New research institutions claimed their autonomy from Academy of sciences and universities. Sociologists were offering their services not to the totalitarian party-state but to the reformist politicians, believing that their expertise was needed for social policy decisions or for mirroring (reflecting and informing on) public opinion.

An important aspect of the professional identity of Russian sociologists has since the 1960s been the liberal idea of optimization of state policies. Sociologists saw it as their professional task to help the power elite 'to rule the people' (narod).

Later, during the hectic and wild decline of political mobilization in the 1990s, the democratic voluntarism of president Eltsin’s rule, the contradictions of market reforms and huge economic crises made a strong impact on Russian sociology. Due to the financial crisis of scientific institutions academic sociology hardly developed, and its new developments were very much due to the support of the international agencies. Market research and political polls became very popular. For lay people, public sociology became identified with mass surveys (opinion polls on political events) or marketing research (helping to buy or to sell certain products). For the public it is clear that sociologists provide data that can be used by those who have power. Sociological servilism is oriented either on the state or on market agencies. The main purpose of both types of survey is orientation on the clients who order the research.
The sociological community has expressed its discontent with such a vision. Its ambitions are different. Most sociologists agree that their professional prestige is low, that they are manipulated and thus insecure (i.e.Filippov 2003, Ryvkina 1997, Gudkov 2004). In 2000s, in the context of president Putin’s authoritarian rule of “governable democracy”, as it is labeled by the Russian officials, sociologists split. Now the majority is working for either the markets or the state while a minority keeps itself oriented on civil society and its demands.
Civil society itself is very weak and underdeveloped. It is also diversified. The declared state strategy of social partnership aims at cooperation between state, market and civil society in solving vital social problems (Civic Forum 2000, Public Chamber 2005). This strategy could open the window for public sociology as expert knowledge helping to ground certain decisions and national programs. However, one of the consequences of this state strategy is a selectionist approach of the state towards civic initiatives and attempts to build up civil society from above. The state decides which NGOs receive support and which become public scapegoats, accused of robbery and national treason, as Putin did in his latest Annual address.
Michael Burawoy claims that sociologists take the standpoint neither of the economy nor of the state but of civil society. They explore and defend the strength of the social. But if civil society is really weak then what happens to sociology? Russian researcher Boris Gudkov sees one of the major problems of the development of the Russian sociology today exactly in the weakness of civil society and degeneration of public space (Gudkov). Many would claim that currently Russia’s civil society has no demand for the theories and concepts of self-reflection. ‘Weak civil society- insecure sociology,’ - this chain is more relevant for the Russian scene.

Now let us turn to the context of institutionalization. In 1974, S. Eizenstadt published a conciliatory article about the then ongoing debate about the crisis of sociology. Eizenstadt argued that the tension between public engagement and professional autonomy of sociology is imbedded in the development of this discipline. He also noted that the configuration of the role conflict in sociology depends upon institutional forces working within sociological community.
The level of institutionalization of sociology is crucial for the framing of its public role on the Russian scene. Since the 1990s, researchers constantly discuss the status and the prospects for Russian sociology in the Russian professional journals and try to find out whom to blame, what is to be done and where to begin the reforms.

Sociology is still a rather new discipline in the Russian academy. Twenty years ago there was sociological research but no sociological departments in the universities. Fifteen years have passed since sociology was included into the curriculum of higher education. In the last 15 years, more than 20,000 sociological diplomas were defended, and the most of them in the last seven years. The number of postgraduates in social sciences grew four times in the last 12 years, in political science – seven times. There are about 15-20 journals that present themselves as sociological (Gudkov 2004).

In 1990s we observed a rapid transformation of sociological institutions. Researchers indicate changes in the system of cultural production of sociological knowledge. Its structural affiliation and funding schemes changed. De facto, the sociological profession became close to free lancing. The field is split politically, ideologically and intellectually (Sokolov&Pogorelov). Recently Russian sociologists have subjected themselves to sociological investigation. I believe that this is a sign of growing institutionalization, of increased? visibility of certain artifacts recognized as sociological products, visibility of institutions and so forth. However, this scrutiny reveals the deficits of institutionalization and the effects of fake institutionalization. For instance, the journals exist but the level of debates is not sufficiently deep, there are very few peer reviewed articles, there are four national sociological associations but their existence is hardly visible for the professional community, and the level of sociological education has been criticised.

There is a general consensus that sociology as a profession is not sufficiently institutionalized. Russian sociologists are critical of their own competence and professionalism. Their goal is to meet the criteria of professionalism as a meand of attaining/which in their view is to gain autonomy. The lack of institutional autonomy and low density of contacts inside the community; the low level of self-organization, the dependence on the state and markets are all seen as barriers forto? institutionalization. Sociologists claim that such mechanisms as immanent theoretical and methodological critique are underdeveloped or suppressed, and there is a lack of intra-scientific gratification of the scholarly authority of a researcher. Sociology is recognized neither by the state nor by society. There is no demand for sociology is Russian society, although there are a lot of sociological problems. ‘Liberation resulted in a society, a power and an economy that wash out sociology’ (Rivkina1997). Conservative observers claim that since the 1990s we observe professional involution of Russian sociology. They say that the Russian transformation did in fact not promote an increase in the prestige of sociology. ‘Power privatized sociology. Now every branch of state power has its own analytical centre and public opinion service. There is a lot of numbers but no analysis. The people in power are not interested in social problems; they are interested in the rating of political leaders and public support of certain national programs. They have privatized certain sociological centers and use them as their analytical brains. Figures are important instruments in politicking’ (Rivkina 1997).
Sociologist Alexander Filippov observes the image of sociology in public. He as well as other researchers claim that sociological data are looked upon as information inputs or pretexts for political analysis. ‘Sociologists calculated’, ‘sociological research shows that” ” — this is how sociology is quoted in media, reflecting a superficial interest in polls has permeated TV and newspapers and this is all that the public thinks of the sociological endeavor
The self scrutiny of Russian sociology revealed ideological, institutional and paradigmatic divides in sociology which can thus not be looked upon as a holistic//unitary academic field. One divide is between those who orient themselves towards international sociological institutions and those who limit their activities to the ‘domestic ‘academic market’ with its very different criteria. Until recently there was no conflict between these two segments – they preferred not to communicate, they organized different sociological associations; they have different paradigmatic preferences (See Sokolov).

Another split is the political one. While both sides share the idea of the public role of sociology, they view it in opposite ways. Those are real antagonists; we see their conflicts and observe tensions. Lev Gudkov called the first group the Chekist trend in Russian sociology (Gudkov). They believe that the public role of sociology is to define the contours of the state policies; to construct a national idea that could mobilize society. This view on sociologists as state ideologists has a Soviet legacy. For example, the academician G. Osipov argues that in the last ten years the Russian state has devalorized sociology. And this is one of the reasons for the ongoing societal crisis in Russian society. ‘If scholarly knowledge is not integrated in the system of power relations this means that power holders govern on the basis of social mythologies’ (Osipov, p. 13). Another example is prof. V. Kuznetsov who named his article on the relevant topic ‘National purpose as a fundamental sociological problem’ (Kuznetsov). Both authors hold/implement administrative roles/positions, which partly explain their standpoint.

The second, reformist group has a different understanding of the public role of sociology. The reformists argue that professional sociological consciousness is inherently critically oriented. They believe that this criticism should be democratically reformist, that sociologists should uncover social problems and thus help to establish social balance and diminish social strain. The founders of the Soviet sociology belong to this group – among them we see Yadov, Zaslavskaya, Levada, Zdravomyslov, Ryvkina and others.

The third divide lies between those who believe that public demand is the core of the sociological profession and those who state that the academic professionalism of sociology should be grounded on political disengagement.

The first position is here presented by prof. Gorshkov, director of the Institute of Sociology of the Russian Academy of Sciences (Gorshkov 2006). Trying to justify the status of sociology he openly raises the banner of public sociology. He argues that ‘Public politics is currently giving place to public sociologists’…That ‘public sociology is a driving force for public politics’ (Gorshkov 2005). He claims that public sociologists speak a language which is understandable to lay people who together constitute civil society. The social significance of sociology is based on the trust in the research data. ‘Russian citizens today reveal low trust in declarations. They show more trust in sociology because sociologists operate with figures and not with slogans or mythology. Public sociology becomes a mirror in which society looks every day before going to work’ (Gorshkov 2005). Gorshkov identifies sociology with the information fixed in figures calculated in opinion polls. His position is that of a traditional public sociologist (Burawoy) addressing a thin public which is easy manipulated by authorities.

The second position – the idea of professional sociology per se - is clearly formulated by the younger generation of researchers who distance themselves from the public role of their profession. They argue that sociology is not limited to polls and marketing research. Its purpose is to provide society with knowledge about itself, with theories and concepts that could become resources of reflexivity that persist and distance from data (Filippov, Bikbov&Gavrilenko). They criticize the current (?) ideological character of the profession and want to distance themselves from it as much as possible. Public sociologist, they believe, undermine the professional stance of distancing and taking a ‘cool nose attitude’, public engagement results in the poverty of analysis. One of my colleagues sharing this position even claims that public activism is counterproductive for sociological professionalism (M. Sokolov). Discussing sociological professionalism they refer to Bourdieu's understanding of academic autonomy based on the criteria o self-government and self censorship, which should not be subdued to the political or market principles (Bikbov&Gavrilenko: 547).
Political reference as a zone of sociological reflexivity is deconstructed in their analysis. They criticize both the ‘chekists’ and the reformists of the previous generation because both political parties share the belief that sociology has a public commitment. For them Zaslavskaya and Osipov share a common ground of public sociologists, who see the professional not in the epistemology or history of social concepts but in its political stance: in the case of Zaslavskaya her affinity to democratic reforms and civil society, in the case of Osipov in service to truth, people, orthodoxy and state. They challenge the common claim that social problems constitute the main justification of sociological autonomy from political and administrative control (Bikbov&Gavrilenko, p. 72).

Discussion

Since the 1960s the debate on reflexive, critical or public sociology is with a certain regularity revived in the sociological community. It comes and goes in ebb and flow fashion and now it is again articulated thanks to M. Burawoy and his colleagues as part of the intellectual anti-globalism. It was in 1974 that S.Eizenshtadt made his supposedly peacemaking comments on the debate on reflexive or critical sociology that was quite hot at that time. He claimed that controversies about political involvement or neutrality of sociology are part of the profession. Growing institutionalization reinforces this debate one of the main focuses of which is ‘possibilities, limits, and problems of a "value-free" sociology’ (Eizenstadt 1974).

The self perception sociological community and its role crisis is related to its sense of internal security (Eizenstadt). Russian sociology feels insecure – market devalorizes it, state and politicians manipulate it; sociologists are described as possible spies undermining national security or as servile instruments of public policies. In the Russian context “public sociology,” has been closely associated not only with civic activism but with ideological function and dependence on the state. The younger generation of sociologists express their concern with autonomy as yardstick of professionalism. The debate about the limits of the value free sociology in Russian scholarly community is peripheral. Some feminists and neo-Marxists share the assumption that researcher’s standpoint in important way defines research strategies and results. This type of controversy imbedded in the development of the discipline is not articulated in the Russian case because sociology did not establish its professional position on the Russian intellectual scene.

I think that this radical – in the Russain context - position – rejection of public sociology – has its good reasons in the Russian context. I have attempted to describe the meanings of public sociology in the Russian context. Sociological administrators see it as the ideology which could help to recover the prestige of sociology in the eyes of authorities and media. For others, it is an international intellectual fashion redesigned by the president of ISA that will help them to survive. Still others see public sociology as a real threat for a weak sociological community. In all these interpretations there is not much concern about the linkage of sociology and civil society.

However, I believe that there is still another way to look at public sociology in the Russian context. Civic involvement in the professionalization of sociology could be the alternative interpretation of local public sociology agenda. Sociology belongs to the cultural tradition of the Russian intelligentsia looking for the answers of the old questions: ‘who is responsible’, ‘what is to be done’. The answer is: ‘start with yourself’, make decision in the concrete situation, help to make sociological education better and do not forget that Russia can become a democratic society.

There is no surprise that those Russian sociologists who fight for professional autonomy are actively engaged in direct advocacy and political activism aimed at the improvement of sociological education, sociological conscious-raising in civic initiatives and NGOs. Their publics are NGOs and students. Their understanding of politics includes improvement of sociological education in Russain and work for professionalization of sociological community.

Russian public sociologists are involved in protests when sociologists are persecuted as spies, when sociologists are beaten by the police in the March of discontent (27, April, 2007), when professionals do not have a voice for improvement of sociological education.

The Spring of 2007 was for the Russian sociological community marked by the crisis in the sociological department of the Moscow State University. A student initiative demanded to radically change the education in the department as well as the attitude toward students. In their petition they demand that ‘department’s administration to improve the quality of teaching, stop force-feeding us with ultranationalist propaganda, and ensure acceptable conditions of life and study…We demand that the curricula be changed, competent teachers be invited, students be informed about foreign exchange programs, the rude security guards be dismissed, the rigid gating system be abolished, and a minimum of basic amenities be provided. We are seeking a public meeting with the dean and rector. Our main objective is to improve the level of teaching and obtain acceptable working conditions for students, but also for the department's faculty, some of whom have expressed their support for us (www.od-group.org.).
For conflict resolution the Public Chamber organized independent commission in which 13 sociologists participate. Members of sociological community supported the student protest. ‘Reformists’ as well as those whose slogan is ‘for professional sociology’ come together to work in the commission. Academician Zaslavskaya addressed the University rector: ‘it is a positive sign that students are voicing their problems today: they are ‘growing up into true citizens’. Other members of the sociological community wrote letter of support and gave interviews addressing the critical situation in the department. However, this campaign did not touch chekists and traditional public sociologists. Hopefully the commission will help to raise the standards of sociological education in Russia. Professionalization will give chance for public sociological expertise to build trust to sociological knowledge. Organic public sociologists are involved in the dialogue with their publics trying to prevent a bureaucratic formal solution of the conflict. Members of the sociological community fighting for professionalization are in dialogue with the students of sociology and this is the true example of public sociology helping professionalization..

Literature
Gorshkov, M. 2006. Report of the director of the Institute of Sociology on the meeting with the editorial board with :Sociological Research’ Rossiskaya gazeta #4005, 27.02. 2006.
Горшков М. "Российская газета" (Федеральный выпуск) N4005, 27.02.2006. (Выступление директора Института социологии РАН проф. М.К. Горшкова на встрече с коллективом редакции журнала "Социологические исследования"

Gorshkov. M. 2005. Talk the discussion at the seminar ‘Inequality in civic and political perspectives’ 26.10.2005. http://www.gorby.ru/rubrs.asp?rubr_id=560&art_id=24809
/ Стенограмма семинара "Неравенство в гражданском и политическом измерениях", 26 октября 2005 г. / Дискуссия

Gudkov,L . On the situation in social sciences in Russia. Гудков Л. О положении социальных наук в России/ /. НЛО 2006, №77

Filippov A. 2003. Sociology as a humanitarian discipline. Филиппов А."Социология как гуманитарная дисциплина. Ресурсы и ограничения"// http://www.culturecapital.ru/university-2003/humanitarian_know/11

Kuznetsov V. National purpose as a fundamentalproblem of sociology Кузнецов В.Н. Общенациональная цель как фундаментальная проблема социологии // Социологические исследования. 2005. № 4.
Osipov , G. Russian sociology in XXI century. Осипов Г.В. Российская социология в ХХI веке // Социологические исследования. 2004. № 3. С. 3);

Bibov A.& Gavrilenko C. 2002. Russian sociology: autonomy under question mark
А. Бикбов и С. Гавриленко. Российская социология: автономия под вопросом // Логос 2002 №5-6

Eizenstadt , S. 1974. Some reflections on the crisis in sociology// Sociological Inquiry. #3

Pogorelov F. and Sokolov М. 2005 Academic markets, segments of profession and intellectual generations
Погорелов и СоколовМ. Академические рынки, сегменты профессии и интеллектуальные поколения: Фрагментация петербургской социологии.’ // «Журнал социологии и социальной антропологии», № 2 , 2005 г, с. 110-128

Ryvkina R. Paradoxes of the Russian sociology 1997
Р.В. Рывкина. Парадоксы российской социологии//Социологический журнал №4:197-207
Site of the intiative group of sociological epartment of Moscow university: http://od-group.org/forum), www.od-group.org.

Артем Рыкун, Константин Южанинов Ответы на вопросы круглого стола

2008-01-14T09:26:00.000-08:00

Артем Рыкун, Константин Южанинов
Томский Государственный университет (Томск)

Ответы на вопросы круглого стола
Для публичной социологии характерна ориентация на актуальные социальные проблемы (не обязательно имеющие широкую непрофессиональную аудиторию) с сохранением теоретической фундированности. Для всех её представителей (даже для сугубо отраслевых социологов) характерно выраженное чувство социальной ответственности, как в узкопрофессиональном, так и в широком социальном аспектах.

1. Для кого и для чего сегодня существует социология в России? Каково «публичное лицо» современной российской социологии?

По-видимому, единого социологического сообщества, объединённого общими идеями, парадигмой и этическими нормами, в современной России не существует. Условно можно выделить несколько «виртуальных социологических сообществ», границы деятельности которых, впрочем, пересекаются.
Это, во-первых, сугубо академическая социология, имеющая весьма косвенное соприкосновение с реальностью, своего рода «башня из слоновой кости», узкий круг обитателей которой занят игрой в теоретический бисер. Для этой группы характерно дистанцирование от насущных проблем общественной жизни (при, вполне возможно, ответственном отношении к ней) и ориентация на сообщество себе подобных, т.е. рафинированную академическую публику.
Вторая виртуальная группа – это коммерческая социология, связанная со сферой маркетинговых исследований, определённой части политических исследований и т.п. видов деятельности. Определяющей здесь является ориентация на заказчика, но как один из информационных ресурсов такая социология может оказывать влияние на заказчика, а через него и на состояние социальной реальности. Отметим, что в первом и втором случаях мы имеем дело с честной социологией. Честность обусловлена, в первую очередь, профессионализмом и трепетным отношением к собственной репутации.
Третья группа - это «сервильная социология». Главная её роль состоит в удовлетворении потребностей влиятельных агентов, прежде всего властных. Такая социология связана с исполнением разного рода манипуляций с общественным сознанием и, таким образом, являет собой искажённую публичность по преимуществу. Искажённую, поскольку общественного мнения не отражает.
Есть ещё четвёртая группа – квазисоциология. Это субъект сугубо ритуалистского действия, имитирующего как традиционные методы и формы социологической деятельности, так и заинтересованность социальными проблемами. Для этой группы характерны, во-первых, попытки создания новых глобальных социологических теорий, во-вторых, связанное с этим стремление к автономизации (фактически изоляции) от мирового научного сообщества, обусловленное как фобиями, идущими от советских времён, так и элементарным незнанием достижений современной мировой социологии. Названные сообщества при всех различиях объединены общим дистанцированием от социальной реальности как таковой, то есть от публичности.
Рассуждая от противного, вся остальная социология является публичной (не в том смысле, в котором использует этот термин Майкл Буравой). Публичность понимается нами как сфера прозрачного и свободного взаимодействия социальных сил любого типа – рыночных, политических, культурных и на любых уровнях – частной ли жизни или организационной. Для публичной социологии характерна ориентация на актуальные социальные проблемы (не обязательно имеющие широкую непрофессиональную аудиторию) с сохранением теоретической фундированности. Для всех её представителей (даже для сугубо отраслевых социологов) характерно выраженное чувство социальной ответственности, как в узкопрофессиональном, так и в широком социальном аспектах. Чувство ответственности оказывает влияние на дискурс публичной социологии, минимизируя его (дискурса) эзотеричность. Устремлённость к социальной реальности порождает ориентированность на позитивные социальные изменения и стремление каким-то образом способствовать их осуществлению. Особенностью данного типа социологии является стремление к сохранению (обеспечению) максимальной открытости коммуникативного пространства дисциплины: как через развитие контактов с мировой социологией, так и через расширение инструментального и методологического арсеналов, междисциплинарный диалог и расширение форм социального участия.

2. Майкл Буравой разделяет академическую, критическую, прикладную и публичную социологию по типам основных задач и аудиторий, или потребителей социологической информации. Какое разделение труда сложилось в современной отечественной социологии? Какую бы классификацию предложили вы? Чем различаются между собой эти виды социологического труда?

В какой-то степени мы ответили на этот вопрос в предыдущем пункте, поэтому добавим небольшой комментарий.
Представляется, что классификация М. Буравого отражает прежде всего опыт и историю Западной социологии и может быть адекватно понята в их контексте. Так, термин «критическая социология», который следует интерпретировать предельно широко в российском контексте (а возможно даже, рассматривать как своего рода императив) в рамках Западной социологической традиции прежде всего связан с марксистским влиянием и ролью Франкфуртской школы. В советских условия традиция критической мысли имела, разумеется, марксистские проявления, но они, скорее были исключением, а не правилом. Поэтому приравнивать критическую социологию и марксистскую традицию для российского читателя значит серьёзно сбить его с толку.

3. Что, с вашей точки зрения, входит в сферу публичной социологии? Как бы вы определили границы этого направления?

Вопрос сложнее, чем он кажется. Можно ли считать социально ориентированной (публично ориентированной) «Структуру социального действия» Т. Парсонса? Эта работа написана в годы взлёта тоталитарных режимов, но напрямую не связана с политической тематикой. В то же время, по мнению ряда исследователей (в частности С. Сидмана (Seidman)) работа представляет собой попытку глубокой и удачной рефлексии в отношении одного из наиболее базовых понятий Западной интеллектуальной культуры, прояснение статуса которого не может не способствовать решению актуальных социальных и политических проблем. «Наведи порядок в собственном доме (в голове), прежде чем учить других как им следует жить», таков мог бы быть девиз этой работы, обращённый к «востроглазым обществоведам» (выражение З. Баумана). Иными словами, публичная социология, безусловно, должна включать обсуждение и анализ значимых социальных проблем. Однако: оценка проблем в качестве значимых профессиональным сообществом и широкой публикой (корректнее – заинтересованными группами, совокупно конституирующими широкую публику) может различаться. Здесь важно сохранение баланса между правом и обязанностью на привилегированное суждение, присущими социологу как профессионалу, с одной стороны, и его восприимчивостью к позиции непрофессионала как полноправного социального актора, а значит и партнёра по диалогу.
Представляется возможным обозначить несколько уровней (измерений, ипостасей) публичности. Например, есть некая социальная проблема, но значимость её ясна только для эксперта. Для обретения ею статуса важной социальной проблемы её нужно артикулировать, актуализировать в общественном сознании. Например, это СПИД, социальное участие некоторых депривированных групп (в частности, инвалидов). Это один уровень публичности.
Второй уровень связан с формированием некоего единого символического (когнитивного) пространства, включающего общие смыслы, понятные как профессионалам, так и широкой общественности. Такие смыслы могут касаться, например, тенденций социального развития, также неочевидных для здравого смысла, но не недоступных ему. Формирование этого уровня представляется одним из важнейших условий реализации того, что Гидденс, Бек и Лэш обозначили как «рефлексивная модернизация».
Если следовать имплицитной логике нашего рассуждения, третий уровень публичности состоит в подготовке компетентных акторов социальных трансформаций и определению их приоритетов. Место социологии здесь может быть различным: от учебной дисциплины до социального проектирования и политического консалтинга самого высокого (как у сэра Энтони Гидденса) уровня.

4. По отношению к каким (какого рода) темам/проблемам публичная социология сегодня возможна и необходима? Какие техники и методы в рамках публичной социологии больше подходят для разработки тех или иных проблем?

Сердце болит при попытке ответить на первую часть вопроса. Что же касается методов и техник, то, как выразился Дж. Скотт, «каждый волен выбрать ту социологию, которая ему по душе, для которой он больше приспособлен». В этой связи, предпочтительность техник и методик представляется скорее вопросом внутренней кухни и характера изучаемого объекта. Что же касается презентации результатов, то при условии ориентации пишущего социолога на интеллигибельность и читабельность, и количественные и качественные методики могут дать одинаково внятный результат. Есть, однако, кое-какие соображения о предпочтительности. Как показывает иностранный опыт, значимые количественные исследования возможны и наиболее выигрышны при двух условиях: во-первых, стабильности социальных процессов и, во-вторых, наличии больших баз данных, содержащих результаты лонгитюдных исследований, длящихся десятилетиями и открытых для вторичного анализа. Такова одна из особенностей американской социологии. Разумеется, можно заниматься количественной социологией и в других условиях.
Теперь попробуем вернуться к тематизмам. Целесообразно сформулировать вопрос «от противного». По-видимому, только проблемы внутренней кухни общественных наук, связанные с методиками, методологией и метатеоретической рефлексией не могут стать предметом публичной социологии, поскольку представляют интерес только для узкого профессионального сообщества. Разумеется, условием публичного обсуждения является и отсутствие внешних преград, табуирования каких-то тем. Из набора «на вскидку» назовём такие темы как «Россия без нефти» (тема явно междисциплинарная и не очень новая, но далеко не закрытая), «общественный договор и условия социальной солидарности», «источники социальной власти», «трудовые мигранты в современной России».

5. Вправе ли социология влиять на общество, участвовать в жизни социальных групп, инициировать социальные изменения и каковы пределы этого влияния?

Основания для положительного в целом ответа содержаться в пункте 3, где мы попытались выделить несколько ипостасей, измерений публичности. Но вопрос в том, кто претендует на роль агента влияния, инициатора социальных изменений? Одна из тенденций последнего времени заключается в попытках (и весьма активных) сделать социологию инструментом манипулирования массовым сознанием, каналом идеологического воздействия и обоснования/оправдания действий тех или иных структур, выстроить социологов в дружную колонну, идущую под общим знаменем. (Выше мы говорили о феномене сервильной социологии).

6. Можно ли говорить о своего рода «публичном повороте», о преодолении «кабинетной» работы в современной отечественной социологии (антропологии, культурологии, социальной науке в целом)? Если да, то насколько эта тенденция глубока, в какой степени затрагивает практики социологического исследования и письма? Если нет – почему?

Вероятно «да», говорить можно. Но эта тенденция проявилась не в последние годы, а пожалуй уже в начале-середине 1990-х. Её составляющие, на наш взгляд – организации кафедр социологии и социологических отделений в провинциальных университетах, перевод хорошо написанных учебников, вводных текстов (вроде П. Бергера «Приглашение в социологию», «Лодка на аллеях парка» П. Монсона), монографий и сборников интересных не только профессиональному социологу («Начала» и «Социология политики»), подготовка хороших (хорошо написанных) отечественных учебников, монографий и статей (не приводим примеры). Читали их, в основном, представители академической среды и сейчас такое положение сохраняется, но учитывая популярность высшего образования и то обстоятельство, что через социологические курсы с хорошей и актуальной социологией знакомятся многие, оно (положение) неплохое. Практики письма данная тенденция затрагивает напрямую. Ещё лет пять назад один из моих студентов (заочник. Специальность «гос и муниципальное управление») пришёл сдавать долги и принёс с собой Гидденса, говоря, в полном восхищении: «я её читал как художественную литературу». Такие образцы и их тираж обязывают. Практики исследований…Здесь тенденция не столь устойчивая. Есть публично-ориентированные социологические локусы, как столичные, так и региональные. Есть эзотеричные, есть сервильные. В целом, для развития публичной – ориентированной на широкую публику, интересной и понятной для неё социологии нужны и благоприятные внешние условия…

7. Какой вам видится роль публичной социологии ближайших десятилетий?

На уровне мировой социологии она останется достаточно актуальной, о ней будут по-прежнему активно писать и активно ею заниматься. «Ею», то есть, такими, например темами, как неравенство, включая глобальное, власть, безопасность и риски…
Роль может быть скорее интерпретативной (в рамках Баумановской дихотомии законодательного и интерпретативного), а место двояким: по-прежнему возле центров власти, но через non-fiction социология (имеется ввиду прежде всего исследовательская социология) начнёт проникать и к локальной аудитории, таким как местные общины, коллективы предприятий. Не обязательно это будут сугубо социологические проекты, это могут быть корпоративные издания, в подготовке и организации которых участвует социолог.

Павел Романов, Елена Ярская-Смирнова Ответы на вопросы круглого стола

2008-01-14T08:27:00.000-08:00

Павел Романов, Елена Ярская-Смирнова
Центр социальной политики и гендерных иследований (Саратов)

Ответы на вопросы круглого стола
Социологи в СССР и современной России всегда имела драматическую связь с обществом, и сегодня мы должны переосмыслить падоксальные особенности этой связи...

1. Для кого и для чего сегодня существует социология в России? Каково «публичное лицо» современной российской социологии?

Мы полагаем, что социология пришла в публичное пространство России и заняла в нем прочное место задолго до того момента, как появилось образование по социологии и появились ссылки на социологические исследования в средствах массовой информации. Начать можно с того, что большевики и их сталинские преемники в своей пропаганде и преобразовательной деятельности основывались на системе взглядов, которые можно назвать социологическими на свой манер. Можно согласиться с идеей Г.С.Батыгина, что советская общественная жизнь являет нам уникальный пример социологии, ставшей ведущей и преобразующей силой на государственном уровне, подчинившей себе все аспекты общественной жизни. Такие формулы марксистской социологии, как классы, преодоление классовых различий, классовое сознание, классовый конфликт, производственные отношения не только затверживались на школьной скамье и на занятиях по историческому материализму в вузах, они направляли партийные решения, затрагивающие интересы миллиардов людей – и не только в СССР, но и далеко за его пределами, когда возник социалистический лагерь и в некоторых развивающихся странах к власти пришли марксисты разных вариаций (включая маоистов, стронников чучхе и полпотовцев, а также ряд других экзотических движений, включая Красные Бригады). Есть множество примеров тому, как социологический анализ в СССР вел руководителей страны дорогой, усыпанной многочисленными жертвами – предположение ряда теоретиков об усилении классовой борьбы при социализме привело к росту репрессий в 1930-х, в 1950-е Струмилин и ряд других видных советских социологов провозгласил отмирание товарно-денежных отношений, в результате чего возникла волна репрессий против малых и крупных предпринимателей времен хрущевской оттепели и к смертным приговорам по делам «валютчиков». Позже возникли и претворялись в жизнь социологические идеи о сосуществовании систем, развитом социализме и, на закате Советского Союза, в эпоху Перестройки – разного рода идеализации НЭПа. Если говорить о советской публичной социологии, то мы имеем дело в первую очередь со своего рода теоретической социологией, легитимирующей и направляющей советскую социальную, индустриальную, градостроительную, аграрную, криминальную, а подчас и внешнюю политику. В доминирующем дискурсе редко можно было встретить аргументы, апеллирующие к каким-либо эмпирическим данным, но это не значит, что никаких исследований не проводилось. Шейла Фицпатрик, например, изучая контекст принятия антипаразитических законов эпохи Хрущева, рассматривает деятельность специальной комиссии ЦК КПСС, занимавшейся изучением вопроса о борьбе с социальным паразитизмом. Есть много свидетельств того, что эта комиссия провела колоссальную аналитическую работу, выявив широкий спектр теневой рыночной деятельности, получившей развитие в условиях смягчения режима после ухода Сталина с политической арены. Конечно, следует признать, что деятельность такой комиссии, как множества других советских комиссий, слабо ассоциируется с конструкцией социологического знания как науки, но это была прямая конвертация социологической идеи со всей сопутствующей риторикой в целенаправленную программу деятельности. Вероятно, не будет преувеличением сказать, что к моменту возникновения в СССР социологии как науки в 1960-х годах власть ясно осознавала необходимость проведения систематических научных исследований общества в дополнении к обычной практике изучения разнородных свидетельств, поставляемых различными ведомствами. Так и возникла социология шестидесятников, самые гибкие представители которой облекали наукообразными обоснованиями готовые решения партии и правительства, а более продвинутые исследователи играли незавидную роль «советников при Чингисхане», как в свое время метко выразился один из социологов этого призыва Ю.А.Левада. И этот малосимпатичный публичный имидж социального знания, встроенного в институты доминирования, воспроизводится и в постсоветской России с печальной регулярностью – идет ли речь о темах научных форумов, подхватывающих и разрабатывающих сюжеты, вбрасываемые властными структурами. Не успели сверху объявить об угрозе международного терроризма, уже возникли кафедры социологии безопасности и конференции на эту тему, после этого мы наблюдаем гаснущие волны ажиотажа по поводу демографической политики, опасностей, исходящих от избыточных социальных программ, демографической угрозы, страхов, связанных с мигрантами, вплоть до развития нанотехнологий. При этом мало кто пытается переосмыслить эти сигналы страхов и надежд, идущие сверху, в критическом ключе, старается понять, а с какими вызовами общество действительно имеет дело или переформулировать эти вызовы в интересах гражданского общества. Хотим напомнить также, что в эпоху перестройки в публичное поле вошла другая социология – наверное, ее можно поп-социологией, это телеопросы, когда ведущие спрашивают мнение телезрителей по тому или иному вопросу и сразу же дают распределение ответов внизу экран; в популярных журналах нередко ссылаются на данные опросов по поводу личных предпочтений в сфере потребления или личной жизни; разные издания время от времени проводят на своих страницах маленькие анкетирования по актуальным проблемам; разумеется, нельзя забывать и о политических рейтингах, хотя в связи с изменениями в отечественном политическом ландшафте интерес к ним падает. Вообще, этот ряд можно продолжить, он означает, на наш взгляд, что общественное мнение приобрело в медийном пространстве и массовом сознание некий самостоятельный статус и где-то рядом с ним маячит фигура некоего персонажа, сочиняющего вопросы и обобщающего ответы на них. Пусть многим пока кажется, что техники спрашивания и обобщения не требуют никаких особых навыков, но сама эта практика вполне инстициализирована, она имеет ясно различимые и узнаваемые контуры. Думается, что социология в современном российском обществе многолика, мы, как и другие современные индустриальные миры, не прочь с любопытством заглянуть в это зеркало и даже порой извлекаем из такого разглядывания какие-то практические выводы. Проблема лишь в том, что в этом многообразии где-то затерялась гражданская физиономия нашей науки. На пути от роли сухопарого надзирателя советской поры в публичной сфере к нынешней роли шута с бубенчиками мы где-то потеряли вдумчивого собеседника, к которому могли бы обратить свои интерпретации серьезных проблем современного общества и вместе с этим потеряли важное поле работы публичной социологии.

2. Майкл Буравой разделяет академическую, критическую, прикладную и публичную социологию по типам основных задач и аудиторий, или потребителей социологической информации. Какое разделение труда сложилось в современной отечественной социологии? Какую бы классификацию предложили вы? Чем различаются между собой эти виды социологического труда?

В целом мы разделяем типологию, предложенную Буровым, но специально не останавливаемся на комментировании других, нежели публичное, направлений социологии. Основное различие между этими четырьмя социологиями, на наш взгляд, в аудиториях к которым они адресуются. Этот адресат диктует и определенные характеристики результатов научного анализа – в смысле языка, тематизмов, способов донесения до целевой аудитории. В дополнении к обычным требованиям относительно критериев научности, этики, процедуре вывода, от социологов здесь ожидаются определенные компетенции по подготовке финальных текстов, чтобы они смогли занять свое место в публичном дискурсе.

3. Что, с вашей точки зрения, входит в сферу публичной социологии? Как бы вы определили границы этого направления?

Сферу публичной социологии, на наш взгляд, составляет поле дебатов по социальным проблемам. Причем повестка дня определяется, в отличие от прикладной или заказной социологии, интересами групп, которые ограничены в возможности вводить в публичный дискурс свои вопросы и приоритеты, т.е. преимущественно снизу вверх. Функция социолога как интерпретатора заключается здесь в наделении безгласных, слаборефлексирующих групп голосом и поддержке такого высказывания, которое является залогом социального диалога, консенсуса, исключает замалчивание или умаление каких-то социальных проблем, которые по чьему-то решению, соизволению могли бы быть объявлены незначащими или замалчиваться. Другое предназначение мы видим в модерировании публичной дискуссии, обеспечение многоголосья по наиболее значимым для общества проблемам. Границы обозначены здесь профессиональными рамками, если говорить о нормах производства такого специализированного знания об обществе и специфическими рамками оформления публичного текста, доступного для понимания вне профессиональной клики и аргументированного в соответствии с жанровыми особенностями. Призыв к публичности, кроме того, это еще и особые отношения с заказчиком – довольно тонкая материя. В отличие от академической и прикладной социологии здесь у нас не всегда есть конкретная организация, которая бы диктовала нам свои ожидания. Если и есть некий фонд, предоставляющий гранты, то обычно это требования самого общего вида. А собственно целевая аудитория – гражданское общество, заинтересованная публика, не всегда может ясно выразить свои ожидания. Вероятно, специалист по публичной социологии должен иметь какие-то навыки понимать эти разнородные сигналы, быть настроенным на эту публичную волну. Было бы желательно еще не просто озвучивать массовые страхи, но и компетентно указывать на альтернативы, учитывающие права человека, гуманистические ценности.

4. По отношению к каким (какого рода) темам/проблемам публичная социология сегодня возможна и необходима? Какие техники и методы в рамках публичной социологии больше подходят для разработки тех или иных проблем?

Эти темы традиционные, они повсюду вызывают горячий интерес со стороны общества, в России они также являются приоритетными – проблема охраны гражданских прав различных социальных групп, социальное неравенство, доступ к принятию решений по жизненно важным вопросам сообщества. Ограничений в методах здесь не может быть, как и в теоретических подходах, однако наблюдения показывают, что критическая теоретическая традиция чаще используется, она просто чаще оказывается пригодной, как и интерпретативная, а полевое исследование, опирающееся на «естественные» методы большое могут дать для понимания социальных проблем отдельных социальных групп, особенно депривированных и стигматизированных. Наш опыт публичной социологии - изучение социальных проблем инвалидности, домашнего насилия, гендерной дискриминации, трудовых отношений. Подробнее об этом любой желающий может найти информацию на сайте Центра социальной политики и гендерных исследований www.socpolicy.ru

5. Вправе ли социология влиять на общество, участвовать в жизни социальных групп, инициировать социальные изменения и каковы пределы этого влияния?

Нам представляется, что любые разговоры о некоей рафинированно академической социологии, аполитичной и работающей исключительно на приращение некоего нейтрального научного знания об обществе являются заблуждением или лукавством. Уж если мы социологи, то так или иначе, тем или иным образом мы участвуем в выработке знания, влияющего на социальные изменения. Можно делать это нерефлексивно, в работе не задумываясь над тем, как наши ценности преломляются в результатах аналитической работы, а можно постоянно размышлять над своей политической позицией, кто, как и где будет использовать произведенный нами анализ, строить его так, чтобы охранять права и интересы безвластных, отстаивать гражданские ценности. Но чтобы социология стала явлением гражданским, необходимо работать на публичной арене в этом качестве рядом с комментаторами экономистами, политологами, искусствоведами, с теми, кто уже закрепился в медийном пространстве.

6. Можно ли говорить о своего рода «публичном повороте», о преодолении «кабинетной» работы в современной отечественной социологии (антропологии, культурологии, социальной науке в целом)? Если да, то насколько эта тенденция глубока, в какой степени затрагивает практики социологического исследования и письма? Если нет – почему?

Пожалуй, о таком повороте, как генеральной линии мы бы говорить рановато. Ситуация более парадоксальна – система производства и воспроизводства профессионального социологического знания живет сама по себе, движется своим путем и не особенно собирается куда-то поворачивать. Разве только некоторые из социологов решились вести в Интернете Живые Журналы, что можно определить как некий выход в публичное пространство, правда, весьма своеобразный. Хотя опыт такой есть – например в 1980-е годы И.В.Бесстужев-Лада вел телепередачу на центральном телевидении, но в 1990-е годы как-то мало можно вспомнить таких опытов. Лишь единичные исследователи и исследовательские группы продвигают публичную социологию в том виде, в каком мы ее обсуждаем здесь – их можно по пальцам пересчитать, ну и конечно такая идея положена в основу деятельности нашего Центра социальной политики и гендерных исследований с самого его основания, это легко отследить по нашим проектам, публикациям, которые и в Интернете представлены, и опубликованы. Можно говорить об условиях, когда такой поворот будет возможен. Публичная социология в качестве ясно различимого интеллектуального поля может утвердиться только в связи с системными трансформациями в обществе и в общественных науках. Во-первых, должны утвердиться новые источники финансирования исследований – они должны располагаться вне бизнеса и вне государства, и направлены на производство именно публичной социологии, укорененной в сообществах. Во-вторых, интерес к профессиональным социальным исследованиям должен ясно проявиться со стороны гражданского общества, должно стать больше и профессиональных исследовательских организаций. В-третьих, у социологов, особенно молодых, должны появиться перспективы занятости в организациях гражданского общества, некоммерческих организациях, нуждающихся в социальных исследованиях на благо сообществ, влияющих на политику снизу-вверх. И, наконец, в-четвертых, и мы говорили об этом не раз, социологическое образование должно научиться готовить таких специалистов.

7. Какой вам видится роль публичной социологии ближайших десятилетий?

Поскольку публичная социология в таком виде, как мы себе ее представляем, является детищем грантовой культуры – открытых конкурсов, честной соревновательности за финансирование и прочие ресурсы, публикуемые и доступные всем результаты работы, преемственность в исследовательской традиции - мы можем говорить скорее о желаемом будущем, чем о ясной перспективе. Очень хотелось бы больше возможностей, достойные альтернативы, но российское гражданское общество пока очень слабо, связь его с социальными исследованиями пока неоднозначная, российское государство довольно враждебно относится к международным донорам, которые на протяжении многих лет помогали развиваться публичной социологии, российские доноры не торопятся приходить в этот сектор, а ресурсы сообществ слишком ограничены. В таких условиях потенциал публичности у социологии будет трудно раскрыть, но возможно. Многое будет зависеть, вероятно, от социологического образования, развивающегося на факультетах, летних школах, каких-то локальных клубных инициатив, еще больше – от публичных фигур в социологии, авторитетных ученых, их желания повернуться от узкого академизма к широкому обществу и участвовать в публичных дебатах.

Пред-публикация. Результаты круглого стола на конференции СоПсо

2008-01-14T08:21:00.001-08:00

Павел Романов, Елена Ярская-Смирнова

Пред-публикация
Разговор о публичности социологии в России назрел. Это показал круглый стол по публичной социологии, организованный на конференции Сообщества профессиональных социологов 15 декабря 2008 года, на котором состоялся интенсивный обмен мнениями и идеями. Здесь публикуются ответы российских социологов, согласившихся прислать свои комментарии на вопросы, заранее высланные нами по электронной почте. Более полная публикация стенограммы круглого стола, ответов на вопросы и новых статей по публичной социологии состоится на страницах Журнала исследований социальной политики в конце 2008 года, а также небольшой книге, которая выйдет ранее. Мы предлагаем продолжить разговор в этом блоге и дать свои ответы на поставленные вопросы.
Здесь можно найти некоторые вступительные соображения, по поводу проблемы, а также сами вопросы, вынесенные на обсуждение.

Публичная социология в России

Здесь представлены мнения социологов, тех отечественных авторов, которые работают в направлении изучения социального неравенства, анализа микроуровня социальных реформ, межрегионального анализа реалий социальной политики в рамках разнообразных проектов и исследовательских инициатив. Хотелось бы, чтобы этот круглый стол послужил началом дискуссии, которая вдохновит новые поколения отечественных социологов преодолеть присущий нынешнему образованному классу меркантилизм и обратиться к исследованиям неравенства и социальной политики, писать и говорить о социальном исключении в обществе, бедности, правах человека, барьерах, которые возникли на пути многих российских граждан в получении качественного среднего и высшего образования, медицинского и социального обслуживания, о диспаритете между богатыми и бедными, столицей и провинцией. Возможно, это не принесет такой доход и статус, на который рассчитывают абитуриенты элитных вузов, но может способствовать росту осознания социальных проблем – самими исследователями, журналистами, активистами общественных организаций, более широкими аудиториями, – развитию социальной науки и позитивным социальным изменениям в стране. К сожалению, сегодня большинство выпускников-социологов трудоустраиваются в бизнес-секторе, занимаются маркетингом, и дебаты о развитии социологического образования сводятся к необходимости затачивать его под рыночные нужды. Да и социальная критика зачастую отсутствует в их подготовке. Но как в таком случае выпускники-социологи смогут принять участие в изучении и продвижении социально значимых проектов, поймут ли они природу стоящего перед ними морального выбора? Между тем, для многих европейских, британских и американских социологических факультетов социальные проблемы являются основным содержанием работы. Именно этим вопросам посвящен фрагмент статьи вице-президент Международной социологической ассоциации Майкла Буравого, который отстаивает идею «публичной социологии», говоря о высокой степени ответственности социолога перед обществом. Автор ставит острые вопросы о взаимоотношениях социологии с рынком, государством и гражданским обществом, подвергая критической переоценке границы разделения социологического труда, обсуждает историю и перспективы общественной роли социологии. Вокруг идеи Буравого о публичной социологии разворачиваются комментарии ряда известных социологов из различных академических учреждений России, размышляющих о состоянии дисциплины. Тексты даются в авторской редакции, без какой-либо корректуры

Ниже можно найти сами вопросы, вынесенные на обсуждение.

Вопросы для обсуждения

1. Для кого и для чего сегодня существует социология в России? Каково «публичное лицо» современной российской социологии?

2. Майкл Буравой разделяет академическую, критическую, прикладную и публичную социологию по типам основных задач и аудиторий, или потребителей социологической информации. Какое разделение труда сложилось в современной отечественной социологии? Какую бы классификацию предложили вы? Чем различаются между собой эти виды социологического труда?

3. Что, с вашей точки зрения, входит в сферу публичной социологии? Как бы вы определили границы этого направления?

4. По отношению к каким (какого рода) темам/проблемам публичная социология сегодня возможна и необходима? Какие техники и методы в рамках публичной социологии больше подходят для разработки тех или иных проблем?

5. Вправе ли социология влиять на общество, участвовать в жизни социальных групп, инициировать социальные изменения и каковы пределы этого влияния?

6. Можно ли говорить о своего рода «публичном повороте», о преодолении «кабинетной» работы в современной отечественной социологии (антропологии, культурологии, социальной науке в целом)? Если да, то насколько эта тенденция глубока, в какой степени затрагивает практики социологического исследования и письма? Если нет – почему?

7. Какой вам видится роль публичной социологии ближайших десятилетий?

Майкл Буравой За публичную социологию

2008-01-14T08:17:00.000-08:00

Майкл Буравой - "Между социологическим этосом и тем миром, который мы изучаем, ширится пропасть. Вызов же публичной социологии состоит в том, чтобы разнообразными способами объединять усилия исследователей и самых разных групп общества. Проекты публичных социологов не должны остаться в стороне, напротив, их нужно сделать неотъемлемой частью нашей дисциплины..."

Фрагмент статьи "За публичную социологию", полный перевод которого можно найти в :
Социальная политика в современной России: реформы и повседневность / под ред. Е. Ярской-Смирновой, П. Романова. М.: ЦСПГИ, Вариант, 2008.

Майкл Буравой

За публичную социологию

Между социологическим этосом и тем миром, который мы изучаем, ширится пропасть. Вызов же публичной социологии состоит в том, чтобы разнообразными способами объединять усилия исследователей и самых разных групп общества. Проекты публичных социологов не должны остаться в стороне, напротив, их нужно сделать неотъемлемой частью нашей дисциплины. Так мы сделаем публичную социологию видимым и легитимным предприятием, оживив всю дисциплину в целом. Соответственно, если наметить условные границы разделения социологического труда, можно обнаружить антагонистическую взаимосвязь четырех типов знаний: профессионального, критического, прикладного и публичного. В идеале расцвет каждого типа социологии является условием для процветания всех остальных, но они также могут с легкостью принимать патологические формы или стать жертвами изоляции и подчинения. Это поле власти побуждает нас к исследованию отношений между четырьмя типами социологии – того, как они различаются между собой в истории и в разных странах, формируя разновидности столь непохожих индивидуальных карьер. Наконец, сравнение этих дисциплин между собой указывает на связующее звено между нашей наукой и сообществом, или аудиторией, публикой , подчеркивая особый вклад социологии в защиту гражданского общества, которое выдерживает осаду наступающих на него государства и рынка.

Так рисуют ангела истории. Его лицо обращено в прошлое. Там, где мы видим цепь событий, он видит одну лишь катастрофу, которая обрушивает ему под ноги один пласт обломков за другим. Ангел хотел бы остаться, разбудить мертвых, и воссоздать целое из осколков. Но штормовой ветер дует из рая; он с такой яростью наполняет его крылья, что ангел уже не может их сложить. Эта буря неотвратимо продвигает его в будущее, к которому он повернут спиной, в то время как груда обломков перед ним поднимается до небес. Именно эту бурю мы называем прогрессом.

Вальтер Беньямин

Вальтер Беньямин написал свои знаменитые девять тезисов по философии истории в то время, когда нацистская армия продвигалась к его любимому Парижу, святилищу надежд на цивилизацию. Он рисует эту надежду в виде трагической фигуры ангела истории, безуспешно бьющегося с великим разрушительным наступлением цивилизации. Для Беньямина в 1940 году будущее никогда еще не выглядело более унылым, чем с капитализмом, перерастающим в фашизм, вкупе с социализмом, превращающимся в сталинизм, – наводняющими весь мир. Сегодня, в начале 21 века, несмотря на то, что коммунизм рассыпался, а фашизм – всего лишь страшное воспоминание, гора обломков продолжает расти до небес. Неконтролируемый капитализм питает тиранию рынка и бесчисленные формы неравенства в глобальном масштабе, а возрождающаяся демократия слишком часто становится тонкой завесой для влиятельных интересов, лишения гражданских прав, лицемерия и даже насилия. И снова ангел истории раскрывает крылья во время бури, террористической бури из рая.

В самом начале социология желала быть этаким ангелом истории, пытаясь найти порядок в обломках современности, стремясь возродить надежды на прогресс. Так, Карл Маркс возродил социализм из отчуждения; Эмиль Дюркгейм освободил органическую солидарность от морального разложения и эгоизма. Макс Вебер, несмотря на его предостережения о «полярной ночи ледяной мглы», смог открыть свободу в рационализации, и вычленить смысл из разочарования. По эту сторону Атлантики Уолтер Е. Б. Дюбуа стал первым деятелем движения пан-африканизма против расизма и империализма, в то время как Джейн Аддамс пыталась вырвать мир и интернационализм из пасти войны. Но затем буря прогресса наполнила крылья социологии. Если наши предшественники выступали за изменение мира, то мы зачастую его сохраняли. Сражаясь за место под солнцем науки, социология развивала собственное специализированное знание: в форме потрясающей, яркой эрудиции Роберта Мертона [Merton, 1949], сокровенной и величественной схемы Талкотта Парсонса [Parsons, 1937, 1951], в раннем статистическом изучении мобильности и стратификации, кульминацией которых явилась работа Питера Блау и Отиса Дадли Дункана [Blau and Duncan, 1967]. Анализируя 1950-е годы, Сеймор Мартин Липсет и Нейл Смелзер [Lipset and Smelser, 1961. P. 1-8] могли торжественно объявить завершение моральной предыстории социологии и полное открытие дороги науке. Не впервые идеи Конта захватили профессиональную социологическую элиту. Но, как и раньше, этот взрыв «чистой науки» имел непродолжительную жизнь. Буквально через несколько лет университеты – особенно с сильными социологическими факультетами – буквально воспламенились, охваченные политическим протестом, выступлениями за свободу слова, гражданские права и за мир, осудив некритичное стремление социологии стать чистой наукой. Ангел истории вновь затрепетал на штормовом ветру.

Диалектика прогресса управляет нашими индивидуальными карьерами так же, как и нашей общей дисциплиной. Первоначальная страсть к общественной справедливости, экономическому равенству, правам человека, устойчивой окружающей среде, политической свободе или просто к лучшему миропорядку, которая вовлекла многих из нас в социологию, оформилась в более приземленные цели получения знаков научного отличия. Прогресс становится совокупностью критериев дисциплинарных методов – стандартизированные курсы, утвержденные списки литературы, бюрократическое ранжирование, постоянные экзамены, рецензии на книги, скроенные по единой мерке диссертации, отрецензированные публикации, внушительное резюме, поиск работы, сроки контракта, а затем – надзор за коллегами и последователями с целью убедиться, что все шагают единым строем. И всё же, несмотря на нормализирующее давление карьер, моральный стимул живет и не покоряется; так легко социологический дух не затушить.

Несмотря на все эти ограничения, дисциплина – как в индивидуальном, так и в коллективном смысле этого слова – дала свои плоды. Мы потратили сто лет на построение профессионального знания, перевод здравого смысла в науку, и сейчас более чем готовы к выполнению систематического обратного перевода, перемещая знание туда, откуда оно пришло, понимая личные невзгоды как социальные проблемы и таким образом возрождая моральную устойчивость социологии. Здесь – и надежда, и вызов публичной социологии, дополнение и не-отрицание социологии профессиональной. Для понимания производства публичной социологии, ее возможностей и опасностей, потенциала и противоречий, успехов и поражений за последние 18 месяцев я провел дебаты по публичной социологии в более чем 40 организациях – от небольших колледжей до объединений на уровне разных штатов и элитных факультетов по всем Соединенным Штатам, а также в Англии, Канаде, Норвегии, Тайване, Ливане и Южной Африке . Повсюду, где бы я ни появлялся, необходимость в публичной социологии резонировала в аудиториях. Дебаты привели к появлению серии симпозиумов по публичной социологии, включая симпозиумы в журналах «Социальные проблемы» (Social Problems) (февраль 2004), «Социальные силы» (Social Forces) (июнь 2004) и «Критическая социология» (Critical Sociology) (лето 2005). Бюллетень Американской Социологической Ассоциации (АСА) «Примечания» (Footnotes) открыл специальную колонку по публичной социологии, результаты которой собраны вместе в «Приглашении к публичной социологии» [American Sociological Association, 2004]. Факультеты организовали призы и блоги по публичной социологии, АСА торжественно открыла специальный сайт по публичной социологии, учебники по вводному курсу включили соответствующие разделы. Социологи стали более регулярно появляться на страничках наших национальных газет, где они высказывали свое мнение. Ежегодное собрание АСА 2004 года, посвященное публичной социологии, превысило все рекорды посещаемости и участия, с весьма солидным перевесом по сравнению с другими темами. Эти смутные времена вывели ангела истории из оцепенения.

Я предлагаю одиннадцать тезисов. Они начинаются с обсуждения того, почему сегодня нужна публичная социология, продолжают разговор о ее многообразии и об отношении к нашей дисциплине, которую понимают и как специализацию, и как поле власти. Я рассмотрю матрицу профессионального, публичного, критического и прикладного направлений социологии, обращая внимание на их динамику в ходе истории и в разных странах, сравню социологию с другими дисциплинами, прежде чем, наконец, обращусь к тому, что делает социологию такой особенной – не только наукой, но моральной и политической силой.

ТЕЗИС I: ДВИЖЕНИЕ НОЖНИЦ

Стремление к публичной социологии усиливается, а ее воплощение затрудняется, когда социология поворачивается влево, в то время как мир сдвигается вправо.

Чему приписать современное стремление к публичной социологии? Можно не сомневаться, что очень многим людям этот вопрос напоминает о том, почему они стали социологами. Но публичная социология уже не новая наука, так в чем же причина этого внезапного подъема? За последние полвека политический центр притяжения в социологии сдвинулся в направлении социальной критики, в то время как мир, который она изучает, сдвинулся в противоположном направлении. Так, в 1968 году членов АСА попросили проголосовать по резолюции против войны во Вьетнаме. Из голосовавших социологов две трети не поддержали позицию АСА, в то время как на вопрос о личном отношении, 54% выразили индивидуальное противостояние войне [Rhoades 1981. P. 60] , причем, приблизительно та же пропорция фиксировалась в то время опросами общественного мнения. В 2003 году, 35 лет спустя, членам АСА была представлена подобная резолюция против войны в Ираке, и две трети проголосовали в поддержку (Footnotes, июль-август 2003). Еще важнее то, что в опросе по этому поводу 75% голосовавших социологов высказались против войны (конец мая 2003), в то время как 75% населения поддержали войну .

Для 1960-х годов это довольно неожиданные данные, учитывая тогдашний рост левых настроений. Несмотря на бурную встречу АСА в Бостоне в 1968 году, где Мартин Николаус выступил со знаменитой бесстрашной атакой на «социологию денежных мешков» и звучали прямые требования Совета чернокожих социологов, Радикального совета и Совета женщин-социологов, – оппозиция все же была в меньшинстве. Большинство членов Ассоциации уже возмужало и впитало либеральный консерватизм ранней послевоенной социологии. Со временем, однако, радикализм 1960-х годов распространился в профессии, хотя и в обедненном виде. Возрастающее участие женщин и расовых меньшинств, стремление поколения 1960-х получить руководящие должности на факультетах и в нашей ассоциации наметили критический сдвиг, отразившийся в содержании социологии .

Так, политическая социология повернулась от вопросов о достоинствах американской выборной демократии к вопросам государства и его отношения к классам, общественным движениям как части политического процесса и расширению демократического участия. Социология труда повернулась от процессов адаптации к изучению доминирования и рабочих движений. Исследования стратификации перешли от изучения социальной мобильности в рамках иерархии престижа профессий к анализу изменений в структурах общественного и экономического неравенства – класса, расы и пола.

Социология развития оставила теорию модернизации и обратилась к теории низкого уровня экономического развития, миросистемному анализу и идее срежессированного государством экономического роста. В теории рас перешли от объяснений ассимиляции в политэкономии к изучению расовых формаций, понимая расу как сложное национально-идеологическое образование. Социальная теория представила более радикальные интерпретации Вебера и Дюркгейма, включив Маркса в общепринятый канон. И если феминизм пока еще не был канонизирован, он определенно возымел решающее воздействие на самые значительные отрасли социологии. Глобализация создает хаос в основном параметре социологического анализа – государстве-нации, – одновременно выводя нашу дисциплину на более широкую орбиту. Разумеется, здесь были контр-движения – например, доминирующее влияние штудий ассимиляции иммигрантов, – или неоинституциалисты, которые документировали всемирное распространение американских институтов – но все же за последние полвека наиболее сильный тренд наблюдался именно в направлении социальной критики.

Если преемственность политических поколений и изменение содержания социологии являются одним рычагом ножниц, то другой рычаг, движущийся в противоположном направлении, – это мир, который мы изучаем. И в контексте усиливающейся риторики равенства и свободы социологи документировали постоянное углубление неравенства и доминирования. За последние 25 лет ранние достижения экономической безопасности и гражданских прав (с сопутствующим им неравенством) были нивелированы экспансией рынка и насильственными государственными режимами, которые нарушают права человека на родине и за рубежом. Слишком часто рынок и государство объединялись против человечества в проведении политики, широко известной как неолиберализм. Несомненно, сами социологи стали более чувствительны к проблемам и более сосредоточенны на негативе, но собранные ими свидетельства действительно указывают на регресс в огромном количестве областей. При этом режим, управляющий нами, является глубоко анти-социологическим по своему духу и враждебным к самой идее «общества».

Сами университеты претерпели возрастающие нападки со стороны Национальной ассоциации ученых за то, что приютил слишком много либералов. В то же время, сталкиваясь с урезанием бюджетов и оказавшись перед лицом растущей конкуренции, университеты стали урезать возможности бесплатного образования, ответив рыночными решениями, в том числе, организацией совместных предприятий с частными корпорациями, рекламными компаниями для привлечения студентов, заигрыванием с частными спонсорами, превращением образования в товар путем дистанционного обучения, привлечением дешевой временной профессиональной силы, не говоря уже об армиях обслуживающего персонала на низкооплачиваемых должностях [Kirp 2003; Bok 2003]. Является ли рыночное решение единственным из возможных? Следует ли отказаться от самой идеи университета как «общественного» блага? Интерес к публичной социологии, в частности, является реакцией и ответом на тотальную приватизацию. Ее жизнеспособность зависит от реанимации самой идеи общественности, еще одной жертвы бури прогресса. Отсюда парадокс: расширяющаяся пропасть между социологическим этосом и миром, который мы изучаем, порождает спрос и, одновременно, создает препятствия на пути публичной социологии. Что же нам делать дальше?

ТЕЗИС II: МНОГООБРАЗИЕ ПУБЛИЧНЫХ СОЦИОЛОГИЙ

Существуют разнообразные публичные социологии, отражающие различные типы общественности и многообразие способов доступа к ним. Традиционные и органичные публичные социологии являются двумя полярными, но взаимодополняющими типами. Общественность или сообщества можно уничтожить, но их можно и создавать. Некоторые из них никогда не исчезают – например, наши студенты, которые являются нашей первой публикой, охваченным нами сообществом.

Что мы будем подразумевать под публичной социологией? Публичная социология вовлекает социологию в диалог с группами общественности, т.е. с людьми, которые сами вовлечены в диалог. Таким образом, предполагается двойной диалог. Очевидными примерами являются работы Уолтера Е. Б. Дюбуа «Души черного народа» [Du Bois, 1903], Гуннара Мюрдала «Американская дилемма» [Myrdal, 1944], Дэвида Рисмана «Одинокая толпа» [Riesman, 1950], а также Роберта Белла с соавторами «Привычки сердца» [Bellah, 1985]. Что общего у всех этих книг? Они все написаны социологами, их читают за пределами научного сообщества, и они становятся движителем общественной дискуссии о характере американского общества – природе его ценностей, пропасти между обещаниями и реальностью, его болезнями и тенденциями. В том же жанре, который я называю традиционной публичной социологией, работают и социологи, которые высказывают свое мнение на страницах наших национальных газет, где они комментируют вопросы общественной значимости. Как альтернатива – журналисты заниются академическими исследованиями публичной сферы, и в качестве примера можно привести статью Криса Уггена и Джеффа Манзы в Американском социологическом обозрении [Uggen and Manza, 2002] по поводу политической значимости преступного лишения гражданских прав и диссертацию Дива Пейджера [Pager, 2002] о расовых аспектах влияния криминального прошлого на перспективы занятости молодежи. В случае традиционной публичной социологии ее целевые группы общественности, как правило, невидимы, не насыщенны – не осуществляют интенсивного внутреннего взаимодействия, пассивны, не составляя движения или организации, и как правило, мэйнстримны, т.е. представляют мнение большинства, конвенциальны и противопоставлены контр-публике, контр-сообществам, оппозиционным по своему характеру. Традиционные публичные социологи провоцируют дебаты внутри или между группами общественности, хотя сами могут в них и не участвовать.

Однако, существует другой тип публичной социологии – органическая публичная социология, где социолог работает в тесной связи с видимым, насыщенным, активным, местным и зачастую протестным сообществом, контр-публикой. Основная часть публичной социологии на самом деле носит органический характер – социологи, взаимодействующие с рабочим движением, соседскими объединениями, религиозными группами, правозащитными организациями. Существует диалог между органическим публичным социологом и обществом, процесс взаимного обучения. Следует признать этот органический тип публичной социологии, который зачастую недооценивается нашей профессиональной средой и кажется чьим-то «личным делом». Между тем, задумка таких публичных социологий как раз и состоит в том, чтобы сделать невидимое видимым, а приватное публичным, ратифицировать эти органические связи как часть нашей социологической жизни. Традиционная и органическая публичные социологии – не антитезы, а взаимодополняющие перспективы. Они взаимно информируют друг друга. Широко распространенные общественные дебаты, касающиеся, например, семейных ценностей, могут получить дополнительные измерения благодаря работе с клиентами социального обеспечения. Обсуждение соглашения Североамериканских свободных профсоюзов (North American Free Trade Agreement – NAFTA) позволит стимулировать и оформить диалог социологов с профсоюзами; а работа с заключенными с целью защитить их права могла бы основываться на общественной дискуссии по поводу исправительных учреждений. Выпускники университета Беркли – Гретчен Персер, Эми Шелет и Офер Шарон [Purser, Schalet and Sharone, 2004] исследовали участь низкооплачиваемых сотрудников университета, вывели их из тени и объявили их группой общественности, которую университет обязан признать. Их отчет был связан с более широкими дебатами по поводу работающих бедных, мигрантов-рабочих, приватизации и корпоратизации университета, и одновременно подогревал публичный дебат об академии как сообществе, имеющим определенные принципы. В идеале традиционная публичная социология обрамляет органическую публичную социологию, в то время как последняя дисциплинирует, создает основу и задает направление первой.

Можно выделить разные типы публичного социолога и говорить о разных группах общественности, или общественных аудиториях, но каким же образом две стороны – академическая и внеакадемическая – приходят к диалогу? Почему нужно прислушиваться скорее к нам, а не к другим сообщениям, исходящим из средств массовой информации? Действительно ли мы чересчур критичны и не можем привлечь внимание наших аудиторий? Алан Вольф [Wolfe, 1989], Роберт Пэтман [Putnam, 2001] и Теда Скокпол [Skocpol, 2003] делают следующий шаг, предупреждая, что общественные аудитории исчезают – они разрушаются рынком, колонизируются средствами массовой информации или становятся жертвой бюрократии. И все же, само существование широкой вариативности публичной социологии действительно предполагает наличие групп общественности, стоит лишь отыскать их, хотя нам следует постараться, чтобы узнать о них. Мы по-прежнему находимся на начальной стадии проекта. Стоит рассматривать наши группы общественности не как застывшие образования, а в движении, и учитывать, что мы можем принимать участие в их создании, равно как и в их трансформации. Несомненно, часть нашей работы как социологов состоит в определении этих человеческих категорий – людей со СПИДом, женщин с раком груди, гомосексуалов, – и если мы определяем их в условиях сотрудничества, мы создаем группы общественности. Категория «женщина» стала основой для создания движения – активного, насыщенного, видимого, национального и даже интернационального протестного сообщества, – потому что интеллектуалы, в том числе, социологи, определили женщин как маргинализованных, исключенных, угнетенных и замалчиваемых, то есть, близко к самосознанию группы. Из этого краткого экскурса по многообразию групп общественности становится ясно, что публичной социологии необходимо развить социологию аудиторий, или групп общественности (sociology of publics). Чтобы лучше оценить возможности и ловушки публичной социологии, необходимо работать в традициях (и за их рамками), основанных работами Роберта Парка [Park, 1972 (1904)], Уолтера Липпманна [Lippmann, 1922], Джона Дьюи (Dewey, 1927], Ханны Арендт [Arendt, 1958], Юргена Хабермаса [Habermas, 1991 (1962)], Ричарда Сеннетта [Sennett, 1977], Нэнси Фразер [Fraser, 1997] и Майкла Уорнера [Warner, 2002].

Помимо создания других сообществ, мы и сами можем утвердить себя как общественность, действующая на политической арене. Дюркгейм, как известно, настаивал на том, что профессиональные ассоциации должны быть неотъемлемым элементом национальной политической жизни, а не только защищать собственные узкопрофессиональные интересы. Следовательно, Американская социологическая ассоциация может внести большой вклад в общественные дебаты, как уже было, когда на рассмотрение в Верховный суд по делу Аффирмативного действия штата Мичиган было передано прошение Амикуса Кюре. АСА заявила, что социологическое исследование подтвердило наличие расизма, и что расизм имеет общественные причины и последствия; или когда ее члены приняли резолюцию против войны в Ираке и против конституционной поправки, объявившей вне закона однополые браки; или когда Совет АСА протестовал против заключения в тюрьму египетского социолога Саада Ибрагима.

Говорить от лица всех социологов трудно и рискованно. Нужно быть готовыми взаимодействовать с общественными позициями через открытый диалог, свободное и равное участие наших членов, через углубление нашей внутренней демократии. Многообразие публичных социологий отражает не только различные сообщества, но и различные системы ценностей среди социологов. У публичной социологии нет внутренне присущей единой нормативной системы ценностей, помимо общих обязательств настроенности на диалог вокруг проблем, поднимаемых в рамках социологии и при помощи социологии. Она в равной степени поддерживает диалог с христианским фундаментализмом, социологией освобождения или коммунитарианизмом. То, что социология в целом действительно поддерживает более либеральные или критические публичные социологии, – есть следствие развивающегося этоса социологического сообщества.

Есть одна группа общественности, которое не может исчезнуть раньше нас, – это наши студенты. Каждый год мы выпускаем порядка 25 000 бакалавров гуманитарных наук, которые специализировались в социологии. Что это значит – думать о них как о потенциальной группе общественности? Несомненно, это отнюдь не значит, что нужно относиться к ним как к пустым сосудам, в которые мы вливаем зрелое вино, или к чистым листам бумаги, куда которых мы вписываем свои обширные знания. Скорее, нужно учитывать их карьеры богатого жизненного опыта, на основе которого мы формируем более глубокое понимание исторических и общественных контекстов, сделавших их теми, кем они являются. С помощью мощных традиций социологии мы превращаем их личные проблемы в общественные. Мы делаем это, привлекая опыт их жизней, а не исключая их; начиная разговор с их точки зрения, а не с нашей. Образование становится серией стимулируемых нами диалогов на территории социологии, – диалогов между нами и студентами, между студентами и их опытом, среди самих студентов, и наконец, между студентами и разнообразными группами общественности за пределами университета.

Обучение, включающее практику работы в сообществе (service learning), является в этом смысле прототипом: обучаясь, студенты становятся посланниками социологии в более широкий мир точно так же, как они приносят обратно в аудиторию свой опыт общения с различными группами общественности . Как преподаватели, мы все являемся потенциальными публичными социологами. Это, во-первых, утверждает статус и легитимирует публичную социологию, признавая ее существование, вынося ее из личной сферы в открытое пространство, где ее можно оценивать и анализировать; а во-вторых, делает ее неотъемлемой частью нашей дисциплины, – что приводит меня к Тезису III.

ТЕЗИС III: РАЗДЕЛЕНИЕ СОЦИОЛОГИЧЕСКОГО ТРУДА

Публичная социология является частью более широкого разделения социологического труда, который также включает прикладную, профессиональную и критическую социологию.

Поборник традиционной публичной социологии Ч. Райт Миллс (1959) и вслед за ним многие другие превращали всю социологию в публичную. Миллс возвращается к праотцам конца XIX века, для которых исследовательская и моральная инициативы были неразделимы. Однако сейчас невозможно вернуться к тому более раннему периоду до академической революции. Вместо этого мы должны двигаться вперед и работать в том времени, в котором мы живем, в ситуации разделения социологического труда.

Первый шаг – это отделить публичную социологию от прикладной. Прикладная социология служит достижению цели, обозначенной клиентом, или заказчиком. Смысл прикладной социологии заключается в решении поставленных перед нами проблем или легитимации уже принятых решений. Некоторые заказчики уточняют задачу социолога узким контрактом, в то время как другие больше похожи на патронов, определяющих широкие повестки социальной практики (policy agenda). Свидетель-эксперт на суде, например, – это важная услуга для сообщества, и здесь относительно четко определены отношения с клиентом. А финансирование Государственным Департаментом расследование причин терроризма или бедности могут предоставить гораздо более широкую повестку исследования. Публичная социология, напротив, реализует диалогические отношения между социологом и обществом, в которых повестка каждой из сторон вынесена на стол переговоров, где каждый участник приспосабливается к другому. В публичной социологии дискуссия зачастую включает в себя ценности или цели, которые не автоматически разделяются обеими сторонами, так что зачастую становится трудно поддерживать реципрокность, или как это называет Хабермас (1984) «коммуникативное действие» (‘communicative action’) . И всё же целью публичной социологии является развитие именно такого диалога.

Знаменитая книга Барбары Эренрайх [Ehrenreich, 2002] «Обреченные на гроши» (Nikel and Dimed) – этнография низкооплачиваемой работы, выявляющая наряду с другими аспектами практики найма компании Уолмарт, является примером публичной социологии, в то время как экспертное свидетельство Уильяма Билби [Bielby, 2003] в деле о сексуальной дискриминации против той же компании будет случаем прикладной социологии, выполняемой по запросу клиента, заказчика. Подходы публичной и прикладной социологии не являются ни взаимоисключающими, ни антагонистическими. Как в упомянутом случае, они зачастую являются взаимодополняющими.

Прикладная социология может превратиться в публичную социологию, особенно когда прикладной не достаточно, как в случае предложений Джеймса Колемана [Coleman, 1966, 1975] по перевозкам школьников на автобусе, или когда правительство отказывается поддерживать предложения политики – в рекомендации Уильяма Юлиуса Уилсона [Wilson, 1996] по созданию рабочих мест для сокращения расово обусловленной бедности, или в случае участия Пола Стара в бесплодных реформах системы здравоохранения при администрации Клинтона. Точно так же, публичная социология зачастую превращается в прикладную социологию. Широкое освещение в прессе результатов расследования Дианой Воан [Vaughan, 2004] катастрофы шаттла «Колумбия», основанного на ее более раннем изучении трагедии с «Челленджером», позволило ее идеям стать частью отчета Совета по расследованию причин катастрофы [Columbia Accident Investigation Board, 2003] и, в частности, способствовала обвинительному акту против организационной культуры Национального агентства по аэронавтике и исследованию космического пространства (National Aeronautical and Space Administration – NASA).

Ни публичная социология, ни прикладная социология (policy sociology) не могут существовать без профессиональной социологии, которая предоставляет правдивые и проверенные методы, накопленный багаж знаний, вопросы-ориентиры и концептуальные рамки исследования. Профессиональная социология является вовсе не врагом публичной или прикладной социологии, а sine qua non – непременным условием их существования – представляя как легитимность и экспертизу для публичной и прикладной социологии. Поле профессиональной социологии включает, в первую очередь, многообразные и пересекающиеся исследовательские программы, у каждой из которых есть свои гипотезы, модели, ключевые вопросы, концептуальный аппарат и постоянно развивающиеся теории . Подавляющее большинство ее подполей содержит хорошо организованные исследовательские программы, например, организационная теория, стратификация, политическая социология, социология культуры, социология семьи, расы, экономическая социология. Исследовательские программы часто встречаются и внутри этих подполей, например, организационная экология в рамках организационной теории. Исследовательские программы совершенствуются путем решения их ключевых задач, исходящих либо из внешних аномалий (несовместимости между предсказаниями и эмпирическими данными) или из внутренних противоречий. Так, исследовательская программа по общественным движениям была организована путем отказа от «иррационалистической» и психологической теорий коллективного поведения и с помощью построения новой объяснительной рамки на основе идеи об источнике мобилизации. Это, в свою очередь, привело к формулированию теории политического процесса, а также к недавней попытке учесть в ней эмоции. В каждой из таких исследовательских программ яркие образцовые исследования решают один набор задач, и одновременно создают новые, задавая исследовательской программе другие направления. Но исследовательские программы могут вырождаться из-за аномалий и противоречий, или когда попытки амортизировать, смягчить задачу становятся скорее способом сохранить лицо, а не истинной теоретической инновацией. Гудвин и Джаспер [Goodwin and Jasper, 2004. Глава 1] доказывают, что такова была участь теории социальных движений, когда она стало слишком общей и самоуглубленной.

Роль критической социологии, четвертого типа, заключается в том, чтобы изучать основания исследовательских программ профессиональной социологии – как явные, так и скрытые, как нормативные, так и описательные. Здесь мне приходит на память работа Роберта Линда [Lynd, 1939], который утверждал, что социальная наука, зацикленная на собственных методах и специализации, отрекалась от своей обязанности противостоять довлеющим культурным и институциальным проблемам своего времени. Ч. Райт Миллс [Mills, 1959] обвинял профессиональную социологию в 1950-е годы в ее нерелевантности, смене курса на невразумительную «большую теорию» или бессмысленный «абстрактный эмпиризм», отделяющий данные от контекста. Элвин Гоулднер [Gouldner, 1970] критиковал структурный функционализм за его веру в общество, основанное на консенсусе, что не состыковывалось с растущими в 1960-х годы конфликтами. Феминизм, квир-теория и критическая теория расы осудили профессиональную социологию за то, что та не отследила вездесущность и глубину угнетения по признакам пола, сексуальной ориентации и расы. В каждом случае критическая социология пытается заставить профессиональную социологию увидеть присущие той предрассудки, умолчания, продвигая новые исследовательские программы, построенных на альтернативных основаниях. Критическая социология – это совесть профессиональной социологии, так же как публичная социология является совестью прикладной социологии.

Критическая социология также ставит перед нами два вопроса, которые показывают родство наших четырех типов социологий. Первый вопрос был поставлен Альфредом Маклангом Ли [Lee, 1976] в его Президентском обращении «Социология для кого?». Действительно ли мы говорим только сами с собой (академической аудиторией), или мы также обращаемся к другим (внеакадемической аудитории). Это риторический вопрос – ведь мало кто станет отстаивать идею герметически замкнутой дисциплины или защищать поиск знаний лишь ради самих знаний. Такие действия, как отстаивание вовлеченности внеакадемической аудитории, предоставление услуг клиентам либо обсуждение острых вопросов с конкретными группами и сообществами, – не означают отрицания связанных с этим опасностей и рисков, но означает осознание необходимости таких действий вопреки им или именно в силу этих опасностей и рисков.

Второй вопрос Линда таков: «Социология для чего?». Действительно ли нам нужно заботиться о конечных целях общества, или только о способах достижения этих целей. Это именно то отличие, которое подчеркивает дискуссию Макса Вебера о технической и ценностной рациональности. Вебер и следующая за ним Франкфуртская школа полагали, что техническая рациональность вытесняла дискуссию о ценностях – Хоркхаймер [Horkheimer, 1974 (1947)] называл это затмением смысла, а вместе с Теодором Адорно [Adorno, 1969 (1944)] говорили об том как о диалектике просвещения. Я называю это одним типом знания – инструментальным знанием, будь то решение задачи профессиональной социологии или решение задачи прикладных социологических исследований. Я называю другой тип рефлексивным знанием, потому что он связан с диалогом о конечных целях, будь то диалог внутри академического сообщества об основах его исследовательских программ или между академическим сообществом и различными общественными группами о направлении, в котором движется общество. Рефлексивное знание задает вопросы о ценностных ориентирах общества и нашей профессии. Данная схема суммирована в таблице 1 .

Таблица 1. Разделение социологического труда

	Академическая аудитория	Вне-академическая аудитория
Инструментальное знание	Профессиональная	Прикладная
Рефлексивное знание	Критическая	Публичная

На практике, каждый тип социологии может перешагивать через эти идеальные типы или продвигаться сквозь них со временем. Например, как я уже отметил, различие между общественной социологией и прикладной социологией зачастую оказываются размытыми – социология может одновременно как служить заказчику, так и генерировать общественные дебаты. Категории являются общественными продуктами. Эта категоризация социологического труда переопределяет способ, которым мы оцениваем себя. Я говорю о том, что Пьер Бурдье [Bourdieu, 1986 (1979); 1988 (1984)] назвал бы борьбой классификаций, замещая дебаты о количественных и качественных методах, позитивистских и интерпретационных методологиях, микро- и макро-социологиях постановкой двух центральных вопросов: для кого и для чего мы занимаемся социологией? Следующие тезисы призваны доказать и расширить эту классификационную систему.

ТЕЗИС IV: УТОЧНЕНИЕ ВНУТРЕННЕЙ СЛОЖНОСТИ

Вопросы «знание для кого?» и «знание для чего?» определяют фундаментальный характер нашей дисциплины. Они не только делят социологию на четыре разных типа, но также позволяют нам понять то, как конструируется каждый из таких типов.

Наши четыре типа знания представляют собой не только функциональную дифференциацию социологии, но также четыре ясно различимые подхода в социологии. Разделение социологического труда с точки зрения критической социологии сильно отличается от такового, например, с точки зрения прикладной социологии! Действительно, критическая социология в самом общем смысле определяет себя через оппозицию профессиональной («господствующей») социологии, которую рассматривает как неотделимую от ренегатской прикладной, заказной социологии. В свою очередь, прикладная социология платит той же монетой, нападая на критическую социологию за политизацию и, как следствие, дискредитацию дисциплины. Так и в каждой из категорий мы склонны выделять что-то главное, обобщать и стереотипизировать других. Но нам нужно стремиться к тому, чтобы увидеть комплексный характер всех четырех типов социологии. Лучший способ добиться этого – еще раз задать наши два основные вопроса: знание для кого? и – знание для чего? В результате может быть выявлена внутренняя дифференциация каждого типа социологии, и, вследствие этого, более богатая нюансами картина. Мы также узнаем о проблемах внутри каждого из этих типов, направляющих его в то или иное направление.

Давайте начнем с профессиональной социологии. В ее основе лежит создание, развитие, упадок разнообразных исследовательских программ. Но ведь есть и политическое измерение профессиональной социологии, в рамках которого отстаивается социологическое исследование в более широком контексте – защищаются бюджеты для исследований, порождающих политические дебаты, например: изучение сексуального поведения; этическое регулирование различных типов, включая биомедицинские, исследований человека; поиски правительственной финансовой поддержки для академических программ, например, ориентированных на вовлечение этнических меньшинств в науку. Это политическое измерение профессиональной социологии воплощается в административном аппарате Американской социологической ассоциации (АСА) и представлено на страницах его бюллетеня «Примечания» (Footnotes). Кроме того, у профессиональной социологии есть и публичное лицо – в виде представления результатов исследования в доступной форме для непрофессиональной аудитории. Это являлось признанной целью нового журнала «Контексты» (Contexts), но похожая функция выполняется регулярными тезисами конференций, публикуемыми аппаратом АСА. Здесь можно увидеть много преподавателей, которые распространяют полученные ими результаты социологических исследований и, конечно, пишут учебники. Тонкая грань отделяет публичное лицо профессиональной социологии от самой публичной социологии: первая более тесно связана с обеспечением условий для нашей основной профессиональной деятельности.

Наконец, существует критический аспект профессиональной социологии – дебаты внутри и между исследовательскими программами, в том числе по поводу объяснительной значимости категорий класса и расы, эффектов глобализации, моделей сверхинтенсивной занятости, классовых оснований электоральной политики, причин низкого уровня экономического развития и тому подобное. Такие критические дебаты являются темами публикаций в «Ежегодном социологическом обозрении» (The Annual Review of Sociology), и они привносят необходимый динамизм в наши исследовательские программы. Четыре раздела профессиональной социологии представлены в Таблице 2.

Таблица 2. Анатомия профессиональной социологии

Профессиональная Исследование, проводимое в рамках научных программ, определяющих предположения, теории, концепции, вопросы и задачи	Прикладная Защита социологического исследования, защита людей, которых мы изучаем, финансирование, представления материалов в Конгресс США
Критическая Критические дебаты о дисциплине внутри исследовательских программ и между ними	Общественная Забота о публичном образе социологии, представление результатов в доступной форме, преподавание основ социологии и написание учебников

Из-за преобладающей роли и доминантности профессиональной социологии мы можем рассмотреть ее внутреннюю функциональную дифференциацию, или как бы назвал ее Эбботт [Abbott 2001], «фрактализацию», но другие типы социологии в меньшей степени внутренне развиты, поэтому здесь лучше говорить о ее различных аспектах или измерениях. Таким образом, основная деятельность публичной социологии – диалог между социологами и их аудиторией – поддерживается (или не поддерживается) профессиональными, критическими и политическими факторами. Например, исследовательский и акционистский Проект Бостонского Колледжа по тематике масс медиа (Boston College’s Media Research and Action Project), который объединяет социологов вместе с организаторами работы в сообществе, для того чтобы изучить способы лучшего представления социальных проблем в СМИ. В этом проекте присутствует профессиональная составляющая, базирующаяся на идеях фрейминга Уильяма Гэмсона, критическая составляющая, вытекающая из анализа тех ограниченных инструментов, которыми оперируют средства массовой информации, и политическая составляющая, направляющая усилия по решению конкретных задач, поставленных организаторами работы в сообществе. Шарлота Райан [Ryan, 2004] описывает конфликты внутри проекта, проистекающие из противоречивости требований безотлагательных действий в рамках публичной социологии и карьерных ритмов профессиональной социологии, в то время как Гэмсон [Gamson, 2004] подчеркивает экономическую незаинтересованность университета в проекте, направленном на усиление местных сообществ.

Прикладная социология также имеет свои профессиональные, критические и публичные аспекты. Здесь интересным случаем является опыт Джуди Стейси [Stacey, 2004] в ее роли эксперта, защищающего практику однополых браков в канадской провинции Онтарио. Правоведы – противники однополых браков – использовали ее статью, опубликованную в «Американском социологическом обозрении» и получившую широкую известность [Stacey and Biblarz, 2001]. Авторы статьи доказывали, что хотя разные исследования приводят сходные выводы о незначительных различиях во влиянии родителей-гомосексуалов на детей, в частности, дети оказываются более открытыми к сексуальному многообразию, – не существует доказательств, что эти влияния являются в какой бы то ни было степени «вредными». Оппоненты однополых браков утверждали, что исследования Стейси и Библарц слишком слабые в научном отношении. Джуди Стейси, таким образом, оказалась в непривычной позиции защиты научной достоверности своих выводов. Более того, ее защита гражданских прав гомосексуалов вызвала поток аргументов в защиту брака – института, который она подвергала резкой критике в своих научных трудах. В этом случае мы видим, насколько ограничивающей может быть прикладная социология, и как зависимость этого типа анализа от профессиональной социологии может увлечь его в западню и направить против критической и публичной социологии. Четыре лица данного типа социологии могут находиться отнюдь не в гармонии друг с другом.
Мы можем наблюдать аналогичную проблему и в критической социологии. В своей классической статье «Социология для женщин» (A Sociology for Women) Дороти Смит [Smith 1987. Глава 2] использовала социологию для изучения универсализации мужской социальной позиции, особенно позиции правящих мужчин, управляющих макро-структурами общества. Используя канонические работы Альфреда Шютца, она изучает положение женщин, укорененное в микро-структурах повседневной жизни – невидимой силе, поддерживающей макро-структуры. Патриция Хилл Коллинз [Collins, 1991], развивая дальнейший анализ положения женщин в обществе, настаивает на том, что понимание общества приходит от тех, кто испытывает множественное угнетение – например, бедных чернокожих женщин, – но она также использует конвенциальную социальную теорию, в данном случае не Шютца, а Георга Зиммеля и Роберта Мертона, с целью развить критику профессиональной социологии. Более того, это и публичный аспект – связь чернокожих женщин-интеллектуалов с культурой бедных чернокожих женщин была необходима для того, чтобы показать универсальность профессиональной социологии. Таким образом, мы видим профессиональные и публичные аспекты критической социологии, но что можно сказать относительно ее прикладного аспекта? Можно ли оспорить тот факт, что здесь находится realpolitik защиты пространства критического мышления в университете, пространства, которое включало бы в себя междисциплинарные программы, институты и борьбу за репрезентации?

Здесь приведено лишь несколько примеров, иллюстрирующих комплексный характер каждого типа социологии, в рамках которого разделяются академическое и вне-академическое, а также инструментальное и рефлексивное измерения. Не нужно забывать об этом сложном внутреннем строении, переходя к теме отношений между этими основными типами науки. <…….>

Примечания
1. Policy sociology – здесь переводится как прикладная социология, под которой подразумеваются социологические исследования по заказу учреждений и организаций – прим.ред.
2. Publics – здесь переводится как общественность, аудитории, публика, группы общественности, сообщество, в зависимости от контекста – прим.ред.
3. И в сентябре 2007 года – в России (Санкт-Петербург) – прим.ред.
4. Иными словами, многие были против войны, но не хотели, чтобы АСА занимала официальную позицию, поскольку социология не должна заниматься политикой.
5. Данные по вопросу общественной поддержки войны во Вьетнаме взяты из публикации Мюллера [Mueller, 1973. Таблица 3.3], а данные по поддержке войны в Ираке – из опросов Института Гэллапа.
6. В 1968 году 19 избранных членом Совета АСА были белые и мужчины, за исключением одной женщины, Мирры Комаровски. В 2004 году 20 членов Совета включали точно 50% человек из женщин и 50% человек из меньшинств. Что касается более широкого профессионального круга, между 1966 и 1969 годами женщинами было защищено 18.6% докторских диссертаций по социологии, в то время как в 2001 году этот показатель составил 58.4%. Данные относительно роста представительства расовых меньшинств в социологии начали рассматриваться позднее. В 1980 году 14.4% докторских диссертаций по социологии было защищено меньшинствами, в то время как в 2001 году эта доля составила 25.6%.
7. Существует множество источников по такому обучению. Две книги, непосредственно касающиеся социологии: Ostrow et al. 1999; а также Marullo and Edwards, 2000
8. В формулировке идеи исследовательской программы я очень многое почерпнул у Имре Лакатоса [Lakatos, 1978] и его дебатов с Томасом Куном, Карлом Поппером и другими.
9. Схема очень напоминает известную схему четырех функций Талкотта Парсонса [Parsons, 1961] – адаптация, целедостижение, интеграция и латентная функция (сохранение культурного образца) (AGIL), показывающую, что любая система должна выжить. Если критическая социология соответствует латентной функции, основываясь на приверженности ценностям, а публичная социология соответствует интеграции, где влияние есть средство обмена, тогда прикладная социология соответствует целедостижению, а профессиональная социология с ее экономикой знаков отличия соответствует адаптации. Хабермас [Habermas, 1984. Гл. 7] придает критическое направление идее Парсонсу, говоря о колонизации жизненного мира (латентной функции и интеграции) системой (адаптацией и целедостижением). Далее мы увидим, что в Тезисе VII тезис идея колонизации по Хабермасу сочетается с анализом полей академического мира по Бурдье [Bourdieu, 1988 (1984)].
10. Realpolitik – то, как в действительности делаются дела, мотивы без прикрас, цинично представленные интересы – прим.ред.

Перевод Аллы Балджи под редакцией Елены Ярской-Смирновой и Павла Романова

Том 5, № 3, 2007 Рынок труда и социальная политика предприятий

2007-10-07T10:03:00.001-07:00

Том 5, № 3, 2007 Рынок труда и социальная политика предприятий

От редакции
Александра Московская Рынок как фактор возрождения советских форм предоставления социальных льгот и услуг работникам промышленных предприятий
Татьяна Сидорина Социальный капитал организации и социальная политика российского предприятия
Татьяна Андреева Российское миграционное законодательство: транснационализация права или ограничение доступа мигрантов к участию в жизни принимающего
общества?
Инна Назарова Занятость на работах с неблагоприятными условиями труда
Александр Темницкий Факторы уверенности на рынке труда у рабочих реформируемой России
Ирина Козина, Ирина Попова «Слабые группы» на рынке труда: гендерная специфика мотивации поведения
Манфред Бинефельд, Татьяна Четвернина, Лиана Лакунина Российские реформы и положение женщин на рынке труда и в обществе

Рецензии
Адаптируясь к новому российскому рынку труда: гендер и стратегии занятости / Под ред. Сары Эшвин. Лондон: Рутлидж, 2006. ISBN 0415349605. – 228 с. ОЛЬГА САВИНСКАЯ

Место профсоюзов в системе регулирования трудовых отношений / П. В. Бизюков, В. А. Бизюкова, К. В. Бурнышев, И. В. Донова. М.: ИСИТО, 2004. 146 с. ISBN 5-94421-009-5. ИРИНА ОЛИМПИЕВА

Становление трудовых отношений в постсоветской России / РАН, Ин-т социологии / Под ред. Дж. Дебарделебен, С. Климовой, В. Ядова. М.: Акад. проект, 2004. – 320 с. ISBN 5-8291-0446-6. ЕКАТЕРИНА ЧУЕВА

Какие опубликованные темы, материалы вам понравились, с чем бы вы хотели поспорить?

2007-07-14T01:34:00.001-07:00

Просим вам комментировать, откликаться на опубликованные материалы в целях развития академичекой дискуссии по проблемам исследований социальной политики

Просим Вас высказывать свои замечания и предложения по полиграфии, дизайну журнала, композиции материалов и их оформлению

2007-07-14T01:32:00.001-07:00

Для нас больше значение имеет обратная связь от читателей относительно технических и полиграфических характеристик журнала

Какие темы для тематических выпусков "Журнала исследований социальной политики" вы считаете интересными, важными и перспективными?

2007-07-14T01:28:00.001-07:00

Мы были бы признательны, если бы читатели и автор высказались относительно возможных тем для журнала, перспективных направлений исследований, дискуссий.

Профессии.doc. Социальные трансформации профессионализма: издано в серии Библиотека Журнала исследований социальной политики

2007-07-07T00:37:00.001-07:00

Профессии.doc. Социальные трансформации профессионализма: взгляды снаружи, взгляды изнутри

Профессии.doc. Социальные трансформации профессионализма: взгляды снаружи, взгляды изнутри / Под редакцией Елены Ярской-Смирновой, Павла Романова. М.: ООО «Вариант», ЦСПГИ, 2007. - 408 с. ISBN 978-5-903360-08-4

Издание подготовлено при поддержке фонда Джона Д. и Кэтрин Т. Макартуров, грант № 06-85754-000-GSS

Разнообразные социальные и культурные изменения в современном российском социуме тесно связаны с трансформирующейся ролью профессий и их определениями в контексте рынка, государства и гражданского общества. В этой книге собраны работы отечественных и зарубежных авторов,посвященных профессиям и строящимся внутри и вокруг них социальным отношениям. Исследователи рассказывают о противоречиях между самоидентификацией и показателями социально-экономического положения субъектов, относящих себя к тем или иным профессиям, об институциальной организации академической работы, в том числе о тенденциях в антропологии и этнографии рынка, профессий и науки. Книга будет интересна социологам, социальным антропологам, психологам а также всем тем, кто интересуется современными исследованиями профессий, социальной политики, управления и образования.

Содержание

Романов П., Ярская-Смирнова Е. Предисловие

Знание, статус и власть

Ульф Бринккьер, Мортен Норгольм Какая связь между практической деятельностью человека и сопутствующим ей дискурсом? Обсуждение статуса практической теории

Роман Абрамов Парадоксы креденциализма и динамика современного профессионализма

Эллен Кульман Разновидности профессионализма поздней современности: на примере немецкой системы здравоохранения

Дмитрий Попов Основные направления концептуализации понятия «интеллигенция»

Гендерные стратегии занятости и карьеры

Валерий Мансуров Российские врачи: гендерный аспект

Ирина Попова Профессия и карьера в стратегиях занятости женщин и мужчин

Наталья Пушкарева Этнография современной российской науки: гендерный аспект

Ирина Чикалова «Я и так слишком много делаю для себя – занимаюсь наукой…» Социальная идентичность женщин-ученых в Беларуси

Культура и рынок: конструирование видов занятости

Павел Романов, Елена Ярская-Смирнова Трузера и крабы для советского потребителя: будни подпольного капитализма фарцовщиков

Аймар Венцель Создание традиционной экономики: оленеводческое хозяйство на государственном уровне и сохранение этнических групп

Сергей Лелюхин «Таинственный покупатель». Штрихи к портрету новой профессии

Павел Романов, Ростислав Кононенко «Хочешь – не хочешь, а иди и отмечай!» Корпоративные праздники и их агенты

Обслуживающий класс: логика и барьеры профессионализации

Татьяна Самарская, Галина Тепер Врачи или целители? Особенности самоидентификации агентов поля альтернативной медицины в современной российской провинции

Валерия Колосова Семейная медицина Гатчины. Ключевые проблемы дискурса

Валерий Бетурлакин Организационные ресурсы профессионализации специалистов по социальной работе

Ульяна Сересова Социальная работа: между наукой и практикой

Наталья Форрат Преподавание в вузе: профессиональные стратегии молодых ученых

Феноменология профессионализма: в поисках «скрытого знания»

Ирина Назарова Приметы в профессиональной сфере

Наталья Сорокина «Мы летаем для Вас!»: жизненный мир водителя маршрутки

Наталья Симакина Курьезы и риски полевой работы социологов опросных агентств

Ольга Абрамова «В работе главное – здравый смысл!» Повседневное знание в труде фрезеровщиков

Елена Ярская-Смирнова, Павел Романов Этнография как профессия: между управлением, рынком и «чистой» наукой

В мае вышел Журнал исследований социальной политики, Том 5, № 2, 2007

2007-07-05T16:54:00.000-07:00

Тема выпуска: СОЦИАЛЬНАЯ ПОЛИТИКА НА СЕЛЕ

Центральный вопрос сельской социальной политики – насколько вообще село является особой социальной сферой, требующей соответственно разработки специальных аграрно-адаптированных социально политических мер.

Содержание

От редакции. Социальная политика на селе

Статьи

Крис Ханн Отношения собственности в постсоциалистических обществах
Лев Никифоров, Тамара Кузнецова Город и село: особенности интеграции в советский и постсоветский периоды
Галина Родионова Сельская бедность в Таджикистане и проекты развития
Константин Полещук Родственные сети и институциальные изменения в селе Центрально-Черноземного района
Пётр Великий Социальная политика на селе: новые вызовы, старые ограничения
Социально-экономические проблемы села в Китае и России (Аграрный семинар Интерцентра, МВШСЭН)

Рецензии
Нефедова Т. Г., Пэллот Д. Неизвестное сельское хозяйство, или Зачем нужна корова? М.: Новое издательство, 2006. 320 с. ISBN 5-98379-060-9. Анна Турчик
Фитцджеральд Д. К. Каждая ферма – фабрика: индустриальный идеал в американском сельском хозяйстве. Нью Хейвен и Лондон: Йель Юниверсити Пресс, 2003. 242 с. ISBN: 0-300-08813-2. Александр Никулин
Гендер для чайников / Т. Барчунова, Е. Жидкова, Е. Здравомыслова, О. Здравомыслова, Л. Попкова, Е. Омельченко, Л. Саморукова, Л. Семенова, И. Тартаковская, А. Темкина; под ред. И. Тартаковской, Л. Попковой. М.: Фонд им. Генриха Белля: просветительско-издательский центр «Звенья», 2006. 262 с. ISBN 5787000978.
Елена Николаева Бизнес как субъект социальной политики: должник, благодетель, партнер? / А. Е. Чирикова, Н. Ю. Лапина, Л. С. Шилова, С. В. Шишкин (отв. ред.). Независимый институт социальной политики. М.: ГУ – ВШЭ, 2005. 232 с. ISBN 5759803697. Виктория Яковлева
Summaries

От редактора выпуска: СОЦИАЛЬНАЯ ПОЛИТИКА НА СЕЛЕ

Центральный вопрос сельской социальной политики – насколько вообще село является особой социальной сферой, требующей соответственно разработки специальных аграрно-адаптированных социально политических мер. Заявленная особость села проявляется, прежде всего, в нескольких базовых характеристиках. Во-первых, это глубоко исторические характеристики разделения общественного существования на жизнь городскую и сельскую. Во-вторых, это значение пространственно-региональных особенностей в сельской жизни и политике. В-третьих, это вопрос разнообразия социально-экономических форм и институтов на селе. Каждому из этих аспектов в данном номере журнала посвящены конкретные публикации. А синтез этих аспектов в значительной мере представлен в статье Л.Никифорова и Т.Кузнецовой о соотношении города и села в социальной политике советского и постсоветского времени. Здесь особо хотелось бы подчеркнуть, что в селе как нигде велико значение предшествующего исторического наследия, часто на языке повседневной политики называемого наследием традиционного деревенского консерватизма. И этому феномену социологии и политологии села уделяется внимание в представленных здесь публикациях.
Например, в статье П. Великого или в рецензиях на книги Д. Фитцджеральд и Т.Нефедовой. Тем не менее, село, пусть и более медленно, подвержено всеобщим процессам модернизации, и в политике на селе рассматриваются альтернативы развития сегодняшнего и завтрашнего дня. Очевидно, что в современную эпоху глобализации невозможно рассматривать отдельную национальную сельскую жизнь без сопоставления ее с сельским развитием других стран и регионов. Поэтому в данном номере читатель найдет разнообразные аналитические материалы по социальной политике, посвященные не только сельской России, но также Китаю, США, странам Восточной Европы и Таджикистану, представленные текстами К. Ханна, Г. Родионовой, материалами семинара Интерцентра по китайской деревне.
Наконец, надо отметить, что полноценный анализ социальной политики на селе не может ограничиваться лишь обобщающими количественными статистическими характеристиками и показателями. Эффективность социальной политики непременно должна проверяться исследовательскими подходами «снизу», осуществляемыми качественными методами антропологических исследований. Этот подход представлен в статье К. Полещука, демонстрирующей детальный анализ сельской повседневности села Центрально-Черноземного района, осуществленный методами включенного антропологического наблюдения. Суммируя краткий обзор представленных тем социальной политики на селе в статьях и рецензиях авторов данного номера, в заключение выскажем собственную точку зрения на универсализм и партикуляризм социальной политики в сельской сфере. Российская и мировая деревня многолика и многообразна. Она не поддается воздействию одной универсальной идеологии аграрной программы. Критерии успеха и эффективности социальной политики на селе заключаются в учете, сохранении и развитии великого социально-экономического, культурно-политического, локально регионального разнообразия форм сельского существования. Этот вывод пронизывает красной нитью все представленные здесь тексты.
Приглашенный редактор выпуска Александр Никулин

New Frontiers? Social Policy in the 21st Century

2007-07-05T11:17:00.001-07:00

The SPA 2007 Social Policy Association
Annual Conference
The New Frontiers? Social Policy in the 21st Century
University of Birmingham, 23rd 25 July 2007

The conference programme has now been finalised and you can find the time your paper is scheduled at www.spa-conference.bham.ac.uk/

Начинаем новый проект Журнала исследований социальной политики

2007-07-05T02:35:00.001-07:00

Мы (редакция Журнала исследований социальной политики) хотели бы расширить возможности общения с читателями и авторами ЖИСП, поэтому создали этот блог. Будем рады видеть здесь ваши замечания по оформлению журнала, комментарии по опубликованным материалам, идеи по новым тематическим выпускам, любые предложения, которые могут помочь нам улучшить качество публикаций и издания в целом.

Кроме того, предлагаем высказываться по поводу актуальных проблем исследования социальной политики, развития методологии таких исследований, новых публикаций в периодике, монографий и учебных пособий. Редакция заинтересована в поиске новых авторов, в том числе авторов критических рецензий и обзоров.

Мы приглашаем к сотрудничеству специалистов в области социологии, экономики, истории, социальной работы, философии и представителями других дисциплин, заинтересованных в развитии социальной политики как междисциплинарной области знания.